20 фильмов 2010-х, изменивших мир

Постапокалиптическая Австралия — бескрайняя пустыня, пропитанная запахами бензина, гари и падали. Грязный одиночка в кожаной куртке без рукава (Харди) стоит спиной к камере, лицом к опасности, с хрустом откусывает голову только что пойманной ящерице и произносит за кадром внутренний монолог о том, что мир — это гнилое и безрадостное место, в котором не осталось ничего, кроме шакалов и фантомов из прошлого. С ходу становится понятно, что за тридцать лет во вселенной «Безумного Макса» мало что изменилось. Через десять минут его пленят воины-берсерки из близлежащей колонии. Через двадцать они назовут его «тушей», приспособят в качестве донора крови на капоте боевой машины и отправятся в погоню за однорукой бунтаркой Фуриозой (Терон), укравшей 5 жен местного диктатора и цистерну бензина в придачу. Перепрыгнув из заточения к ней на борт, Макс продолжит гонку ее союзником — не потому, что хочет помочь, а просто выбрав из двух зол более радикальное.

Четвертый фильм про Макса Рокатански выглядит так, как будто пару десятилетий Джордж Миллер провел в анабиозе, чтобы потом наконец доснять его и в 2015 году очень вовремя утереть всем нос. В растянувшийся сезон бесчисленных «переосмысленных» ремейков, сиквелов и комиксных вселенных австралиец умудрился сделать все по старому рецепту: взял неприкаянного героя, ключевые мировые проблемы (к ресурсным войнам прибавился гротескно акцентированный феминизм), пригнал в пустыню двести адских машин — и сорвал джекпот. Да, здесь полно отсылок к предыдущим частям (и они остроумно не сводятся к стандартным подмигиваниям фан-базе), размах боевой машинерии превосходит предыдущие части и появилась вторая главная героиня, которая, по сути, важнее титульного персонажа, — но топливо и маршрут не изменились. Несущийся прямиком в ад фильм Миллера собран из крови, песка и железа и действует в обход всяких слов и сюжета прямо на инстинкты: тут не нужно не то что знать детали предыдущих серий — даже реплики персонажей понимать необязательно.

Том Харди, сменивший Мела Гибсона, выступает в роли целеустремленного полена, которая ему еще никогда так блистательно не удавалась: метко стреляет, глядит насупившись, а когда открывает рот, бурчит так, что чувствуется — его герой и правда очень давно не общался с людьми. Шарлиз Терон мажет лицо машинным маслом, полуголые девицы трясутся от страха, но учатся перезаряжать автоматы на заднем сиденье. Это сосредоточенное, злое и веселое кино, в котором по-спартански мало сентиментальности: от автоматной очереди здесь прикрываются беременной женщиной, выставленной на полном ходу из двери боевой фуры, а поцелуи заменило переливание друг другу собственной крови. Чувство локтя — высшая форма проявления человеческой близости, а социальная справедливость всего лишь иллюзия для безграмотных масс.

Очистив наконец любимую историю от всего лишнего, семидесятилетний Миллер воплотил заветную мечту и снял весь фильм как почти непрерывную двухчасовую погоню. А за месяц до премьеры объявил, что планирует снять еще три части. В татарском языке есть выражение «шайтан-арба» — «дьявольская тачка»; дети в деревне так иногда кричат вслед чужим машинам. Эти два слова очень хорошо описывают главное впечатление от фильма: «Дорога ярости» — самая мощная шайтан-арба, которую можно увидеть сегодня на большом экране, и остается только пожелать, чтобы Джорджу Миллеру на все хватило сил. Очень уж хочется, чтобы она неслась дальше и не останавливалась.

Ригган Томпсон — нездоровый человек. Когда-то он сыграл роль куль­тового супергероя Бердмэна, но ничего интереснее больше не сделал, хотя и мечтал. Финансовое положение желает лучшего, семейная жизнь отсутствует. Последний шанс Риггана — бродвейская постановка по мотивам рассказов Реймонда Карвера. За считаные дни до премьеры выясняется, что второго актера нет, а вышедшая из рехаба дочь будет помогать папе на площадке. Когда спектакль летит под откос, Ригган начинает слышать за спиной хриплый голос человека в костюме птицы.

Новый фильм Иньярриту — это грандиозный портрет личного по­мешательства. Легко, с шутками про гениталии и сатирой над индустрией развлечений, мексиканский режиссер выводит производственную драму о неудачниках в четвертое измерение. Туда, где амбиции и невежество приобретают характер суперспособностей и могут не только рассмешить, но и покалечить. Именно такая философия проступает на полях «Берд­мэна», который не несет в себе глубоких откровений, но на то это и история личного помешательства.

Дело совсем в другом. В том, что зубодробительный по ритму фильм снят одним кадром. В том, что Майкл Китон, Зак Галифианакис, Эдвард Нортон, Эмма Стоун и Наоми Уоттс сыграли лучше, чем могли, и в таком составе дали фору любой голливудской драме этого года. В том, что с экрана дышит Нью-Йорк — закоулками, Бродвеем, барами, Таймс-сквер, — и фильм, поставленный в театре, вдруг обращается городской байкой.

Сюжетообразующая пьеса «Бердмэна» основана на сборнике рас­сказов великого американского писателя Реймонда Карвера «О чем мы говорим, когда говорим о любви». Иньярриту изменил формулировку на «о любви к себе» и решил посмотреть, насколько смешнее получится. В финальные 20 минут фильма бродвейская история сворачивается психо­делической феерией, где условный Майкл Бэй встречается с Ларсом фон Триером и ведет с ним разговор на повышенных тонах. Однако в конце оба соглашаются: рожденный ползать может вдруг полететь. Главное — воля.

Джек (МакКракен) родился и вырос в раю, который в 50-е располагался в Техасе, — там был просторный дом с белым крыльцом, деревья, ручьи, асфальтированные дороги, газонные разбрызгиватели дважды в день поднимали над лужайками радугу. У Джека было два младших брата, строгий отец (Питт) и мама такой красоты и кротости, что иногда сама собой поднималась в воздух (Честейн). Много лет спустя помятый и седой Джек (Пенн), занятый на какой-то высокооплачиваемой работе, подразумевающей долгие поездки в стеклянных лифтах, будет вспоминать все эти лужайки, ветки, солнечные лучи, мамины шепоты и папины проповеди и как потом все это постепенно закончилось.

Небожительский статус Терренса Малика давно предполагал возможность выступить в жанре исчерпывающего фильма об устройстве вселенной, но главный сюрприз не в том, что американец рискнул обналичить этот астрономический кредит, а в том, как флегматично и уверенно это им сделано. Используя детские воспоминания как призму, Малик с неспешностью университетского лектора (которым и является по первой профессии) формулирует через них универсальную модель мироздания: ссорящиеся на кухне отец и мать — как одновременно инь и ян, цивилизация и природа, догма и вера. Вставной репортаж про сотворение мира с участием разноцветных бактерий, космических тел и пары очаровательных динозавров (общим местом стало сравнивать ее с прологом «Космической одиссеи», хотя если без лукавства — больше похоже