Фильм

Танцующая в темноте

Гениальное вранье и манипуляция. Жесткий фильм. Фильм, который наглядно демонстрирует, НАСКОЛЬКО велика власть штампов и видеоряда над нами. Он дергает за все твои ниточки, за все нервы, и ты, ненавидя себя, рыдаешь там, где это от тебя требуется. Прекрасно понимаю Бьорк и её ненависть ко всей киноиндустрии и к Триеру персонально после этого фильма. Когда я выходила из зала, у меня было ощущение, что меня душевно изнасиловали.

У меня есть две тысячи пятьдесят шесть долларов и десять центов.
И еще глаза.
Меня можно уволить, приговорить, повесить.
Только убить нельзя.
У меня есть сын.

…эта женщина вынула моё сердце. И держала его в своей маленькой, крохотной ручке ровно 140 минут. Никогда не думала раньше, что может быть так сложно – дожить до конца, вполне предсказуемого, конца фильма. В этот раз мне совершенно плевать на кинокритиков. Я посмотрела “Танцующую в темноте”.

Это не рецензии. Я не пересказываю сюжеты фильмов, с этим отлично справляется Википедия. Я не взвешиваю эмоции и технику. Это не рецензии.

Понятия не имею, писалась ли роль Сельмы под Бьорк. Но этот фильм настолько созвучен, что становится страшно. Я знаю, что такое плохое зрение. Я знаю, что значат слова врачей, всех этих равнодушных, бесцветных людей, бросающих слова зачастую бездумно на воздух, может не со зла, но бездумно. Я представляю темноту. Не только темноту цвета, темноту звука тоже. Иногда мне кажется, что я могу представить темноту жизни. Но потом я думаю, что мне кажется.

Нас с детства учат, что каждый человек – это индивидуальность. Его внешность. Его хобби. Его победы, карьера, семья. У Сельмы нет индивидуальности. Все, что у неё есть - две тысячи пятьдесят шесть долларов и десять центов. Глаза. И сын. После просмотра фильма понимаешь, что иногда это больше, чем многое, многое другое. Самое страшное в том, что иногда жизнь действительно загоняет некоторых людей в такие бессмысленные мясорубки, как та, в которую загнали Сельму. Мы все это помним. Только стараемся не знать.

В детстве у меня была книга со сказкой. Точно не помню сюжет, но там была девочка, которая, ради спасения своих друзей должна была ровно год не смотреть в зеркала. Ещё она готовила весь год очень важный, очень красивый танец для школьного бала. И вот ей сообщают, что танец она будет танцевать в зеркальном зале, где пол, потолок, стены, всё – зеркальное. Она танцевала с закрытыми глазами, и, конечно же, упала. Но глаз не открыла.

А Сельма пела. Пела с закрытыми глазами, потому что к концу фильма у неё остались всего лишь две тысячи пятьдесят шесть долларов и десять центов. И сын. И, конечно же, она упала.

Один из лучших фильмов о материнстве. “Зачем ты оставила его?” Что может быть сильнее – собственная жизнь, или чужая, новая, новая жизнь? Тогда-то и осознаешь. И в этот момент все комплексы, все сомнения, вся дурь должны, обязаны исчезнуть из твоего никчемного умишка, если таковой имеется.

Пусть дадут названия приемам операторской и монтажной работы. Разберут политическую и историческую линии сюжета. Найдут тайную связь с детскими страхами режиссера. Пусть делают свою работу, как это делала Сельма. Но кино оставляет образы – образы городов, людей, тела и ума, любви и секса. У них свой характер, свой автор, своя жизнь. Но, если кто-либо ещё будет мне жаловаться. Говорить, как ему плохо живется. Говорить, что у него нет денег, любви, понимания, я заставлю его посмотреть этот фильм. Хотя, каюсь, приблизительно 140 минут назад у меня были несколько иные кандидатуры на должность фильма “посмотри-если-тебе-херово”.

Сегодня я так много хочу сказать, что совсем не получается говорить.
Попробую я и танцевать. А вдруг получится?

самый сильный фильм, который я видела. гнетущая тишина. беззвучные слезы и безумное желание жить. Щуриться от солнца, радоваться сочно зеленой траве и голубому небу.

Беззвучно махая невидимой юбкой,
Стуча каблуками чечётку во тьме,
Качаясь на озере мертвою шлюпкой,
Гниёт она заживо в мрачной тюрьме…

Весь мир — это звуки станков на заводе,
И вечером театр — спасенье души.
Чувствует свет, как лучи на восходе.
Мюзиклы — нить в беcтропной глуши.

Зрение тает как слово в подсказке…
Видит она лишь в виденьях своих:
Мир превратится в яркие краски,
Песни заманят её и чужих…

Жизнь отдаёт за спасение сына:
Лишь бы он видел в ярких тонах.
Сжечь бы дотла, как воздух в пустыне,
Мир, утонувший в смертных грехах…

Забрав свои деньги, убив офицера,
Будет повешена — вот приговор
Но не угаснет в душе её вера,
Что сын будет видеть — был договор.

Мешок и ремни сковали движение,
Раздался звонок — оглушающий гонг,
Жизнь оборвётся на сладостном пении:
«You see, you can make it only last song

Раньше не смотрел этот фильм, потому что считал его снятым лишь в угоду национальной героине Исландии, Бйорк, а потому, снятым, скорее всего, легко и глупо. Однако, Триер здесь остался самим собой и, вместо того чтобы воспеть оду одной певице, завернул кино в фантик, на обратной стороне которого, а также, при определенном сгибании, видно мелким текстом написанные четыре тома «Войны и мира»... или «Преступления и наказания», как вариант.

Фильм жесткий, даже мегажесткий, и сравним по уровню, пожалуй, с «Рассекая волны», снятым им же всего за 4 года до данной картины. Впечатления такого, впрочем, с самого начала даже нет: героиня с детским лицом и не самым далеким рассудком как-то воспитывает сына и как-то где-то работает — от трясущейся камеры, в то время стандартной для продвинутого кинопроизводства, начинает тошнить даже видавшего виды. Более того, нагнетаемое режиссером напряжение, которое время от времени охлаждается стандартными мюзикловскими отвлечениями, через некоторое время к кульминации приводит, которая висит, как всегда, на сумасбродной режиссерской мысли. И вот тут начинается сталкивание мыслимого и немыслимого...

Конфликт реальности с фантазиями героини, сделанный цветовыми отличиями на фоне унылого сероватого повествования, музыкой, ритмом, голосом самой причудливой исландской певицы — лишь витрина для прикрывания идей сбрендившего режиссера, отлаженная и поставленная будто по голливудскому сценарию картина лишь кажется слишком простой, а на деле является резким стебом по голливудским штампам. Ну да, именно стебом, возможностью для режиссера сказать свое «фи» отработанным годами правилам и нормам создания трендов в киноиндустрии — неуместность мюзикла лезет на первый план настолько явно, что начинает даже смешить (я смеялся, несмотря на то, что фон не позволял), точно так же неуместна и «судебная драма», с утрированно прорисованными героями, которые играют, словно куклы в театре... кукол, естественно.

Главный кукловод, естественно, сидит где-то в режиссерском кресле и посмеивается — он обернул киношные штампы против самих себя, дав возможность зрителю посмеяться, чтобы потом, естественно, довести его до слез. Стеб тут можно усмотреть даже по поводу пресловутого американского правосудия, но он уж слишком поверхностный.

На фоне такого вот кукольного повествования, впрочем, усматриваются всего несколько действительно живых характеров — на них поставлены великолепные актеры, которых режиссер собрал из нескольких стран... Бьорк, Денев, Стормар, хотя встречаются и любимые режиссером Скарсгард и Кир, которым достались скромные штампульки, но это, скорее, «звонок другу», потому что роли скромные, которые и обычный прохожий мог сыграть.

В целом, фильм на уверенную пятерку и претендент в мой список шедевров — но посоветовать его могу лишь любителям синематографа и артхаусной модели съемки.

статус картины порождает соблазн начать считывать смыслы, такие как, например: это кино про "справедливость" по-американски (Триер действительно не любит Америку и в фильме очень много американских флагов), или о том, куда приводят безграничные честность и доброта в современном мире, или, не дай бог, о том, как не унывать даже когда вокруг все хуже некуда. но фильм, пожалуй, не об этом - больно плоско для Триера. в первую очередь это, конечно, эксперимент по скрещиванию двух низких жанров: сериальные страсти, которые вряд ли можно осмелиться назвать драмой (слишком много штампов, доводящих историю до нарочито щемящей слезливости: мать-одиночка-эмигрант, неизлечимая болезнь унаследованная сыном, главный злодей - блюститель закона, которому не хватает на диван - уберите из титров фамилию режиссера, а из фильма песни и получите очередную серию условной Кармелиты), и мюзикла, обыкновенно призванного убедить нас в том, что мир вокруг прекрасен, а лучшие его жители беззаботны и легкомысленны. этот оксюморон дает поразительный эффект - углубляет градус пафоса истории и задает ей внутреннюю динамику. Триера не интересуют высокопарные трюизмы, ему нужен набор банальностей, чтобы экспериментальным путем обнажить их каркас. вынужден констатировать сногсшибательный успех