Фильм

Крупная рыба

Когда Эдвард Блум (Алберт Финни) на свадьбе собственного сына Уильяма (Билли Крудап) завел свою волынку, жених вспылил. Он сотни раз слышал байку о какой-то огромной рыбе, которая аккурат в момент его рождения проглотила папашино обручальное кольцо, а потом отдала его обратно. Уильям вообще не слышал от отца ничего, кроме фантастических россказней; по-хорошему, он не знал, кем на самом деле был человек, считающийся его родителем. Если верить на слово Блуму-старшему (Эдварда в молодости играет Юэн МакГрегор), то дело было так: сначала он стал героем в собственном городе; потом избавил родной населенный пункт от великана — ужасного на лицо и доброго внутри; потом увидел в бродячем цирке девушку, явно назначенную ему судьбой, и три года работал в том самом цирке, получая вместо зарплаты крупицы информации о ней; потом покорил ее миллионом желтых нарциссов под окном… Служил в армии, участвовал в ограблении банка, купил целый город и никогда не волновался. Потому что точно знал, когда и как умрет, увидев свое будущее в искусственном глазу соседской ведьмы. И под конец жизни доказал сыну, что все его байки — чистая правда. А когда пришла пора умирать, превратился в самую большую рыбу в Алабаме.

Предсказывающий будущее стеклянный ведьмин глаз и пауки-попрыгунчики на глухой проселочной дороге; стеснительный великан-овцеед и коротышка хозяин шапито (Де Вито), с восходом луны оборачивающийся волком; сиамские близняшки-шансоньетки, мечтающие познакомиться с Бобом Хоупом, и механические руки-ножницы (а также руки-отвертки, руки — увеличительные стекла и руки-пюпитры), которыми торгует Блум-коммивояжер, — заранее кажется, что вся эта «кунштов камера» есть материал, как будто специально для Бартона придуманный. И можно авансом рассыпаться в благодарностях «умному сказочнику, в очередной раз подарившему нам целый фантастический мир». Но в реальности (как ни странно звучит это слово по отношению к создателю «Битлджуса» и «Кошмара перед Рождеством») все обстоит не так идиллически. «Крупная рыба» — первая настоящая экранизация, поставленная Бартоном («Сонная лощина» не в счет: от заявленной в титрах новеллы Вашингтона Ирвинга в фильме остались рожки да ножки). По собственному признанию, Бартон не прочел в детстве ни одной книги — их заменяли фильмы о монстрах, сначала чужие, по три штуки за сеанс, а потом и свои собственные. Вряд ли он сделал исключение для «Крупной рыбы» Дэниела Уолласа, книги с подзаголовком «Роман мифических пропорций». Книги, наследующей американской литературной традиции, что берет начало в национальном фольклоре, а продолжается беллетризованными легендами того же Ирвинга и настоянными на одуванчиках хеллоуиновскими историями Рея Брэдбери. Мир этот Бартону если не чужд, то явно не совсем понятен — и уж тем более не так близок, как лаборатория Франкенштейна и замок Дракулы в допотопных фильмах ужасов студии Universal. Итог: фильм блестящий, но не ослепительный. И, несмотря на все порождения бартоновской фантазии, лишенный былой неповторимости: возьмись ставить «Крупную рыбу» Стивен Спилберг (как первоначально и планировалось), получилось бы ничуть не хуже. Более того, мог выйти лучший фильм в спилберговской карьере. Он точно не оставил бы ощущения неловкости, когда приходится тщательно подбирать слова, чтобы не обидеть некогда обожаемого, а сейчас просто-напросто уставшего режиссера-визионера. Николсон, которого Спилберг хотел взять на роль старого Блума, наверняка переиграл бы Алберта Финни по всем статьям. И постоянный спилберговский композитор Джон Уильямс сочинил бы не менее выдающийся саундтрек, чем постоянный бартоновский композитор Дэнни Эльфман. Но в «Рыбе» Спилберга на сто процентов не было бы кота-сорвиголовы. Персонажа третьестепенного, эпизодического, бессловесного, но оправдывающего практически все. Кот — самый настоящий, с усами и хвостом. Он работает в цирке шапито и исполняет прыжок из-под купола на специально подставленную бархатную подушечку. Самый несусветный, опасный и восхитительный цирковой номер в мировой истории провоцирует абсолютно иррациональный восторг, похожий на те самые чувства, что вызывали когда-то фильмы Тима Бартона, от первого до последнего кадра.