Фильм

Интимный дневник

Сразу скажу, что отношения с этим режиссёром у меня противоречивые. Несмотря на удивительно окрыляющие идеи в каждой своей картине, Питер Гринуэй настолько увлекается всевозможной расчленёнкой, что начинает подташнивать. Честно признаюсь – я брезгую смотреть это. Но «Записки у изголовья» - совсем другое. Бесконечно тонко и многострунно. Не так по-японски, как у истинно японских режиссёров. И тем интереснее.

Сюжет красиво сложен, как из тонкой рисовой бумаги книга. Сквозь каждую верхнюю страницу просвечивает предыдущая. Японская писательница и придворная дама Сэй Сёнагон почти тысячу лет назад написала свои «Записки у изголовья». Когда Нагико, героине фильма, исполнится 28, дневникам Сэй Сёнагон будет ровно тысяча. У них похожие судьбы, но Нагико продлевает их общую линию жизни и расписывается вместо создателя, подтверждая творение.

«Когда господь создал первую глиняную модель человеческого существа, он нарисовал глаза, губы и пол. Потом на каждом человеке он написал его имя на тот случай, если владелец его забудет. Если господь одобрял своё творение, он оживлял расписанную им глиняную модель, подписавшись на ней своим именем».

Опыт бреда любовного очарования для постижения абсолютных величин искусства как такового полезен чрезвычайно, но вот что получается, когда внезапно нечто неконвенциональное случается: миловидная лоли Нагико, выросшая в условиях фетишистского обожествления логоса в пору метатрансформации своего внутреннего лотоса, получает люлей от своего законного супружника, но благополучно сбегает от него, заимев привлекательно-порочного ухайжера Джерома. Вкупе с постепенным усовершенствованием своего каллиграфического скилла, Нагико и её любовник придумывает на редкость беспощадный план мсти обидевшим её мужчинам, реализуя на практике мысль о том, что искусство это не только жизнь, но и смерть. А также секс, кино и литература.

Попрание основ киноязыка теми или иными творцами в большинстве случаев трактуется двояко: как доказательство то ли их полной безнадёжности, сиречь импотентности, невозможности предложить что-то более весомое, чем игры с формой; то ли наоборот как очевидное следствие их революционного, ревизионного в сущности мышления, представляющего любой кинотекст не просто как совокупность образов, идей, мыслей, нарративных веток и кинетических петель Мёбиуса, отсекающих от себя все лишнее, наносное, удешевляющее и удушающее, как мораль и идеология; окно Овертона должно быть снесено навсегда. Для англичанина Питера Гринуэя кинематограф является лишь мелкой частью его глобального восприятия искусства, в котором живопись плавно перетекает в литературу, она в свою очередь обретает плоть многослойного нарратива, где один из ведущих и ныне здравствующих постмодернистов устраивает сеансы шокотерапии в буйной театрализованной манере.

«Интимный дневник» 1996 года — пример чисто гринуэевской игры в бисер со зрителями, которых он ловко обманывает ложными фабульными и сюжетными конструкциями, формируя свой вокабуляр не на основе кино, но литературы. Причём объективно «Интимный дневник» выглядит как ответ Чемберлена от Цейса жёсткой натуралистической и мизантропической вакханалии Нагисы Осимы, его «Табу», «Корриде любви» и «Империи страсти», поскольку «Интимный дневник» — это крайне изощренная в своей утончённости история любви. Как к конкретному человеку, так и к искусству, как первостепенной форме человеческого самовыражения. Причём для Гринуэя духовность искусства выглядит несколько вторичной; она, конечно же, подразумевается, но гораздо в меньшей степени, чем пресловутая авторская физиологичность, фактурная гомоэротическая телесность. Собственно, тело в фильме является одновременно как объектом, так и субъектом искусства, — оно и материал, на котором создаются произведения, и само по себе произведение. Разбивая экран межкадровой дихотомией, подменяя прямую образность каллиграфией, камера Саши Вьерни с неподдельным сладострастием скользит по обнажённым мужским телам, нарушая интимность сотворения произведения. Но в этом полупорнографическом любовании нет ничего запретного; в «Интимном дневнике», как и ранее в «Контракте рисовальщика» и «Животе архитектора», режиссёр приоткрывает завесу над таинством искусства, которое искушает, иссушает, становится манией, но лишь так рождаются шедевры.

Основным же ключом для понимания сущности поведения главной героини становятся «Записки у изголовья» Сей Сенагон — литературный текст, ставший памятником иррациональному поэтическому мышлению, провозвестником потока сознания как генеральной авторской формы уже в веке ХХ. Для Гринуэя же «Записки у изголовья» служат прямым иллюстративным материалом в истории о современной Сей, то есть Нагико, в порыве мести алкающей создание 13 книг из кожи 13 своих любовников: от Книги Жизни, ценой появления которой будет чья-то смерть, до Книги Смерти. Но очевидность сюжета теряется в том наслоении кинотекстуальных массивов, которые неизбежно ведут к окончательной победе авторского бессознательного над любой теорией разума, рацио. Словно некая видеоинсталляция, «Интимный дневник» не кажется болезненной фантазией на тему понимания восточной философии путём западного прагматизма, постмодернизма, постреализма; при всей выдержанности азиатской эстетики, с некоторым креном в эксплуатационность, Гринуэй снял космополитичное кино о неуловимом истончении всей современной методологии искусства, когда чистота формы и содержания заменена искусственностью, барочным подходом, формальными лекалами. Искусство ради искусства — почему бы и нет?! Ведь жизнь человека не принадлежит ему; он сам часть общего, глобального Вымысла, и не он его Автор. А что есть пресловутый objet d`art без наполнения его мучениями и болью? Ничем. Пустотой, которая для Гринуэя хуже смерти.