Сценическое пространство от художника Сергея Бархина похожа на затопленную ванную комнату – плещется вода, отбрасывая блики на стены выщербленного голубого кафеля, только в центре откуда-то взялся ввысь уходящий сухой островок, на котором умостилась плита, обувь, бутылки. Разрушающийся быт, уже почти бесприютность, бездомность, и оно же – песчаный берег Коринфа, омываемый водами двух заливов. Пугающе современным представлен античный мир, вызывающе сексуальный, безжалостно жестокий, где каждый второй осознавал себя героем легенды, чьи любовь и ненависть способны изменить картину бытия, ход истории, развитие человечества, мир, заложивший всеобщие архетипы, яркие символы, крупные формы для последующей шлифовки грядущими поколениями. Медея и Ясон вспоминают своё прошлое, зафиксированное в книжках по мифологии – оно было не то десять лет, не то десятки веков назад: предводитель аргонавтов вместе с золотым руном похитил царёву дочку, ради него уничтожившую отца и брата, они стоили друг друга, полководец и его верный солдат, лишь по ночам превращающиеся в мужчину и женщину. Но стоило осесть в домашнем гнезде, завести детей, как между людьми, умеющими лишь воевать, пролегла пропасть. Ясон капитулировал первым – оставил амазонку ради тихони, ради права «стать человеком», всё забыть, от всего отречься, умыть руки; Медея не сдастся никогда – и, чтобы нанести последний удар, пробудит в себе зверя и всецело отдастся ему. Как львица, лишившаяся партнёра-самца, она убивает своих детей-детёнышей, чтобы они не достались более никому, и, превратившись в золотого дракона, улетает под колосники – у Гинкаса, вообще, все в финале поднимаются на лонже, что привносит какой-то излишний иллюстративный пафос. Казалось бы, страшная сказка о колхидской ведьме – но сказка о том, что только смерть прервёт порочную связь преступников-сообщников, те крепкие кровавые узы, заставляющие Ясона и Медею, сколько бы ни было попыток убежать, возвращаться друг к другу, тянуться друг за другом всегда. Звучат единым цельным текстом Жан Ануй, Сенека и стихи Бродского, создавая музыку слов – ритмичную, расставляющую эмоциональные акценты, передающую весь необходимый смысл, ни разу не скатываясь в дежурную декламацию, а оставаясь живой, убедительной речью. Карпушина, актриса страстной виктюковской школы, играет Медею безупречно, с изматывающей самоотдачей, в каждой мизансцене притягивая к себе взгляд мгновенными переходами от холодной сдержанности к экзальтированному отчаянию, от горьких жалоб простой «бабы» к праведному негодованию волевой максималистки, наводящей страх на законопослушных граждан. У Сенеки был демон мщения, у Ануя – эгоистка, не желающая отпускать мужа, когда развод неизбежен, а у неё родилась новая «икона экзистенциализма», одновременно притягивающая и отталкивающая своей «непохожестью», чужеродностью, сродни Калигуле по Камю. Но замечательны и Ясон (Гордин), чья покорная «сучка» превратилась в персональное проклятие, гнетущее его напоминанием о былом, и Креонт (Ясулович), панически перепуганный бюрократ, неспособный казнить и миловать, и кормилица (Морачева), среди безумных событий кажущаяся в своём умиротворении и непоколебимом желании жить наиболее безумной. Резанёт по глазам огненная вспышка и сменившая её тьма, всплывут, не желая тонуть, пластиковые контейнеры с расчленёнными пупсами, двумя фонтанчиками окатив убийцу-мать – в этом эстетика безоглядно деструктивного, варварского, первобытного начала в человеческом естестве. Рефлексируем, господа?..

21.03.2010
Комментировать рецензию

Спектакль, безусловно, поражает... Оригинальность главной героини, декораций, монологов...
Открыла для себя актрису Е. Карпушину - удивительная, мощная, низкий голос - в общем 100%-я Медея. Гордин глубоко сыграл, Ясулович был хорош и все актеры сыграли превосходно.
Все 2 часа я не могла оторваться от спектакля. Конечно, здесь сама история Медеи захватывает, а постановка только накаляет воображение...
Но уж слишком резко, слишком голо, слишком явно... Временами до дрожи становилось страшно - Медея, кричащая в воде, зло и порок так и текли со сцены... После спектакля осталось отвратительное ощущение грязи, мерзости... Хотя в данном случае это ощущение именно от самого сюжета, которое так гениально удалось передать режиссеру.
А ведь режиссеру как раз и нужно не оставить зрителя равнодушным, вызвать бурю противоречивых эмоций. Браво Гинкас - ему это удалось!))
Ставлю четверку, так как на мой взгляд по таким "злым" произведения спектаклей лучше не ставить вовсе)

Яркая и невероятная Катерина Карпушина. Стоило уйти от Виктюка, как сразу прекрасная роль. Правда жаль только одна работа Гинкасом.
Тяготеющее безвременье или более подчеркнутая граница между нашим миром и мифом о Медеи.

"Я не тебя ненавижу, благодаря тебе я теперь ненавижу любовь".

История о том, как очень сильные чувства между мужчиной и женщиной убивают любовь. Как бросая вызов миру, они с каждым шагом все дальше отодвигают болевой порог и в какой-то момент уже не могут остановиться, и проверяют на прочность друг друга. А вот это он выдержит, а это?

Карпушина оставила противоречивое впечатление. С одной стороны поразительная гибкость психики, с резкими переходами от мягкости к мужской агрессивности, когда меняется все: голос, мимика, жесты. С другой стороны в мягкости она явно переигрывает. Не может такая сильная женщина быть такой мямлей. Играть в мягкость может, но по другому. Также как и в ярости, много крика, но крика внешнего, экспрессивного, не внутреннего. Вспоминается Маша Миронова, вот у кого получается устроить реальную истерику. И истерика у нее на первый взгляд такая очень интеллигентная, без особого ора, но она реальна и пробирает до костей. И все же Екатерине Карпушиной стоит отдать должное. Это ее спектакль и она очень сильная личность, которую сначала уважаешь, а потом восхищаешься.

Гордина хотелось очень посмотреть именно в спектакле Гинкаса. Сначала не поняла, в чем его сила. Было впечатление, что он слегка рисуется, пока не начались монологи: тихий, ровный голос, практически не выделяемый интонацией, статичность, минимум эмоций на лице. И абсолютная тишина в зале. Неброская энергетика, но завораживающая. И опять, когда дело доходит до страстей высокого накала, до выброса эмоций, все сводится к просто крику. Недотянул, схалтурил. Опять же сравнение. В Скрипке Ротшильда у Гинкаса Бочкарев одним ударом кулака по гробу говорил о боли намного убедительнее.

Очень понравился момент с отбиванием ритма рукой по бедру. Начинает Медея, постепенно ритм подхватывает Ясон. Есть в этом что-то ритуальное.

Синие кафельные стены с отбитой местами плиткой, пол залитый водой, от колыханий и колебаний которой по синеве стен пляшут золотистые блики, либо же, когда вода успокаивается, в ней как в зеркале отражается интерьер убогой кухни, которая за счет этого удвоения вдруг начинает выглядеть очень эффектно. Вода в качестве элемента декорации – очень сильная находка, её символика в этом случае чрезвычайно богата и многопланова: она, спокойствие которой так легко нарушить, может отображать душевное смятение брошенной жены; она делает наглядными страдания героини – просто невозможно остаться равнодушным, наблюдая её мокнущей на протяжении нескольких часов подряд; она имеет значение чисто эстетическое - эти золотые струящиеся нити на синих стенах выглядят завораживающе; она может символизировать и женское начало в целом – подвижное, изменчивое, таинственное, мощное; она, наконец, может быть и пролитым Медеей морем слез.
Мифу о Медее присуща притягательность того сорта, какую имеет все запредельно страшное. У Эрвина Панофски есть мысль о том, что Ренессанс как явление стал возможен лишь тогда, когда античная культура окончательно отошла в прошлое и стала восприниматься как нечто неживое, когда обращение к античности могло произойти уже только на символическом уровне, поскольку античность живая, настоящая, была чем-то пугающим средневекового человека. Устойчивость разделения наших культур, заведомо далекая дистанция, выступает в качестве некой защитной пленки, позволяет воспринимать историю с безопасного для собственной психики расстояния. Но в то же время есть во зле, нечто, по словам Пушкина, таящее «неизъяснимы наслажденья». В запредельном же зле, переступающем все границы, есть нечто запредельно же и привлекающее, притягивающее помимо собственной воли. Отчасти такова сама природа трагического, что иллюстрируют включенные в пьесу фрагменты стихов Бродского о темном начале трагедии. Вообще очень сильный эффект производит сопоставление текстов: прозаичного, низводящего ситуацию в контекст современности текста Ануя, высокопарного слога Сенеки и виршей Бродского. Сливаясь в единое русло, эти разнородные речевые потоки самим своим столкновением вызывают эстетический эффект, что называется, искрят. Надо сказать, что мифологическая подоплека трагедии, вопрос о нравственной её стороне - о преступлениях Медеи и воздаянии за них, слегка размыт, сдвинут на второй план: да, её злодейства неоднократно перечисляются, но о них упоминается скорее как о жертве, принесенной для Ясона, а стало быть – почти что о заслугах. История о Медее как о человеке, запятнавшем себя злом, погрязшем в нём и в конечном итоге им же и захлебнувшимся, уничтожившим самое себя (т.к. дети - это во многих отношениях ты сам), совершившем нечто чудовищное и небывалое – эта история отступает на второй план, вытесняясь драмой взаимоотношений мужчины и брошенной им женщины, всем для него пожертвовавшей, этим типически женским дискурсом, привычным в наше время, когда распад семьи становится обычным делом. С этой точки зрения Медея – остервенелая русская баба, усталая и потускневшая, мечущаяся в ярости по кухне убогой квартиры, из уст её с равной органичностью звучат и Сенека, и Бродский, и площадная ядовитая ругань. И эта ее трагедия не может не найти самого горячего сочувствия в душе любой зрительницы, если только таковая не является молодой красивой девушкой, намеревающейся как раз на днях разрушить чей-то брак. В центральном для пьесы диалоге Медеи и Ясона пронзительно начинает звучать тема нравственной основы моногамии: «во всякой женщине видеть и вспоминать ты будешь прежде всего меня», и действительно: человек всегда стремящийся к единственному идеалу вынужден обретать (или терять) его через мучительный поиск и ошибки, преодолевать бесконечную вариативность явления этого идеала во множестве конкретных форм. Этот принципиальный конфликт, раздробленность души, любящей, и все же выбирающей измену, становится главной темой спектакля. Но здесь, как и во всякой войне, есть пострадавшие в большей степени – в этой истории Медея и Креонт, замечательно сыгранный Игорем Ясуловичем, и те кто умудряется выйти относительно сухим из воды – как Ясон, пришедший на финальную беседу с бывшей супругой в резиновых сапогах. В таком контексте циничной шуткой выглядит трюк с вознесением Медеи в золотых одеждах куда-то к небесам, где по словам Сенеки, «уж больше нет богов».

Медея –героиня такого большого количества древнегреческих мифов, что её «судьбу» даже трудно проследить – скольких она погубила и, наоборот, оживила-спасла. Образ – яркий, сильный – колдунья, полубогиня. Если любит – все для любимого сделает, если, упаси боги, мстит, то пощады не жди, для нее преград нет. «Медея» Камы Гинкаса в ТЮЗе. В главной роли Екатерина Карпушина – ведущая актриса театра Романа Виктюка, в котором она играет очень интересные роли, но так как этот театр по преимуществу «мужской», к тому же со своей специфичной (пусть гениальной) стилистикой, то в спектакле, поставленном на нее Екатерина может раскрыть свой актерский потенциал. Выбор Гинкаса актрисы понятен: темперамент, сила, мощь, женственность, но далеко не хрупкая… Царица-колдунья в постановке получилась очень «земной», не потому что курит сигареты, чистит картошку, катает коляску. Мифологические приключения, цитирование греков – это предполагаемые обстоятельства, главное – вечный характер, эта непобедимая и непостижимая женская сила, отчасти Медея есть в каждой.
Очень удачен дуэт– Ясон(Игорь Гордин)- Медея. Ясон не блеклый персонаж, подыгрывающий главной героине, партнеры по мастерству и таланту приблизительно равны. Перед нами диалог двух расстающихся людей о всей истории их отношений. И все как-то очень современно, как будто происходит в соседней квартире, а Руно, колдовство, убийства и прочие их приключения – так условность. Да, сильная любовь опустошает, но она не прекращается, не проходит «пока смерть не разлучит нас». Это в каждой истории… И полупустой зал (что, конечно, обидно) два часа в абсолютной тишине заворожен настоящим «актерским» театром, как хорошо, что еще где-то сохранен театр, где что-то можно сказать зрителю без бессмысленного нагромождения одному режиссеру понятных символов.
Декорации – какой-то псевдогреческий крестьянский двор, бассейн или какое-то подобие водоема, из зала не видно. Медея то ходит по воде, то садится в воду, к концу спектакля на актрисе нет, наверное, ни одной сухой нитки. Остальные персонажи воды боятся – ходят в резиновых сапогах. Ну, они ведь простые смертные, а Медея-то нет. Ах, да, еще царь Креонт – несостоявшийся тесть Ясона (Игорь Ясулович) присел в воду прямо в обычном современном мужском костюме. Символизм этих «омовений» не очень понятен, но вода –это часть действа, без нее уже спектакль не представить.
В общем, работа очень самобытного режиссера по хорошей драматургии, и талантливые актеры ,( да и в наше время они есть), и как-то жалко, что постановка как бы не замечена, не «раскручена», затеряна в московском театральном изобилии.

Вопрос: что может стать со здоровьем актрисы, играющей Медею два часа в мокрых трусах? Вода, конечно, очень украшает пространство, - из-за нее появляются мерцания на фоне. Медея, - это вообще сложная, зрелая роль, в этом случае, еще и жутко холодная. Мне, просто потому, что я не большая поклонница драматического театра, честно говоря, сложно было ни разу не зевнуть. Режиссер Кама Гинкас пробует сопоставить две реальности, показывая, что люди ничем не отличаются от героев трагедий эпохи Сенеки, - испытывают те же звериные страсти. Это ему удаётся ценой колоссальных усилий, даже надрыва актеров. Им, бедным, в буквальном смысле приходится набивать себе шишки, подкручивать стопы на декорациях и мерзнуть в воде. Посреди спектакля во время громкого монолога Креонта (Игорь Ясулович) Медея словно забывает о своей роли, и восклицает "Заслуженный артист, Игорь Ясулович".
Гинкас оставляет место для настоящего. И в этом "настоящем", приготовленном для зрителя, сплетены в один узел ирония, горечь и шёпот. Шёпот, правда, быстро меняется на пронзительный крик.