Фильм

Рай: Вера

В первой части своей трилогии Ульрих Зайдль весьма наглядно, в лучших традициях германоязычного кинематографа, показал, что детское восприятие любви, поиск принца, не важно, на белом коне или с большим чёрным членом, неизбежно ведёт к жестокому разочарованию. В фильме «Рай. Вера» он столь же контрастно и бескомпромиссно, практически в вуайеристской манере обходится с вопросами веры.

Вообще поразительно, как в стране, где сажают в тюрьму за «оскорбление чувств верующих», допустили подобный фильм к прокату. Потому что попаболь истинных рабов божьих при просмотре этой картины рискует превысить все медицинские нормы.

Героиня фильма, даром, что прожила на свете почти полвека, обзавелась семьёй и серьёзной работой, по сути своей осталась дитя дитём. Безукоризненно отлаженная машина австрийского быта (недаром в кадре столько раз появляется идеально ухоженная и пунктуальная электричка) позволяет ей шагать изо дня в день, не неся отвественности ни за один свой поступок. На работе за неё отвечает инструкция, по дороге на работу и с работы — ÖBB, ну а в частной жизни она целиком полагается на Христа.

Религиозность героини — это целый комплект неизжитых детских комплексов в одном флакое. Жестокие и бессмысленные наказания за вымышленные проступки, задушевные возвышенные разговоры, из которых выглядывают вполне плотские чувства, и страстное желание угодить объекту своего поклонения — вот из чего состоит вероисповедание Анны-Марии. И весь этот компот вместе с куклами богородицы она активно распространяет среди ближних и дальних, интуитивно выбирая таких же как она инфантилов, только ещё более закомплексованных и запутавшихся. В беседах с людьми, хоть на пядь поднявшимися над этим уровнем, она сразу же тушуется и замыкается. Со своими «клиентами» Анна-Мария и разговаривает, как с детьми. «Это божья матерь к вам пришла, пустите божью матерь, божья матерь должна стоять в центре...» Её интонации — это интонации четырёхлетнего ребёнка, объясняющего трёхлетке устройство мира.

Появление в доме давно забытого мужа в одно мгновение разрушает всю песочницу. Муж — это вам не кот. Зайдль не стал мелочиться и сделал мужа, во-первых, калекой с парализованными ногами, а во-вторых, мусульманином, т.е. представителем совершенно другой «компании». Анна-Мария приходит в ужас от одной только мысли о семейной жизни со всеми её проблемами и ответственностью. Она ограничивается яичницей и стиркой белья — задачами, с которыми вполне может справиться маленькая девочка. Но реальность всё настойчивей стучится в запертые двери и предъявляет свои неоспоримые права. А деревянная скульптура на стене не даёт ни ответов на болезненные вопросы, ни человеческого тепла и любви.

Взросление, «второе рождение личности», всегда происходит через кризис, изменение и преодоление себя. Сможет ли Анна-Мария ответить на ультиматум, поставленный перед ней жизнью, и выйти из тесного бетонного мешка под проливной дождь, на свежий, очищенный грозой воздух? Катарсис, пережитый героиней в концовке фильма, даёт на это надежду. Или всё-таки надежда будет в третьей части? )))

«Вы называете это саморазложением Бога: но это лишь его шелушение - он сбрасывает свою моральную кожу! И вскоре вам предстоит увидеть Его снова, по ту сторону добра и зла». Так говорил Ницше. В общем-то, Зайдль общается с нами похожими нервами и смыслами, правда, совсем в другой тональности, без пафоса ницшеанского пророчества, просто иронично. Иронично и больно. Без надежды увидеть Его снова.

Используя сарказм, словно подсвечивающий фонарик и обжигающую лупу, для рассмотрения таких непререкаемо высоких, условно-абстрактных категорий, как Вера, Надежда, Любовь, он снимает с них все лицеприятные покровы, а заодно сдирает шкуру с общественной (европейской) морали, показывает ее зияюще обнаженной, нестерпимо мерзкой, разлагающейся, умирающей. Добро и зло, с которых содрана кожа, выглядят одинаково пугающими. Пугающими настолько, что художника, заглянувшего по ту их сторону, хочется одернуть (наверное, это инстинкт самосохранения) словами Владимира Соловьева, который, как известно, очарование Надежды, Веры, Любви никогда не терял:
Восторг души расчетливым обманом
И речью рабскою - живой язык богов,
Святыню муз - шумящим балаганом
Он заменил и обманул глупцов.

Когда же сам, разбит, разочарован,
Тоскуя, вспомнил он святую красоту,
Бессильный ум, к земной пыли прикован,
Напрасно призывал нетленную мечту.

Но не думаю, что Зайдля ждет подобного рода раскаяние, преображение и очищение от «земной пыли». Нет в его картине мира нетленных «мечт», впрочем, как и «святой красоты», возможно, есть совесть, даже скорее всего она есть, и болит она не собой, не за себя. Однако «кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя» (Ницше).

Зайдль пока еще ни разу не изменил однажды взятой ноте – больной, правдивой и чудовищно жестокой, я бы назвала ее по-некрасовски – ненависть любви:
Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.

И веря и не веря вновь
Мечте высокого призванья,
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья...

Любовь ли своим отрицанием любви (веры, надежды) проповедует Зайдль? Любит ли он тех, о ком снимает, кому снимает? Эти вопросы мы задавали в клубе. Четкого ответа на них не дал никто. Уверена почему-то, что, отстаивая право на личную мораль и на абсолютную свободу художника, он по-настоящему влюблен не в них, а в собственное разочарование. Оно и есть источник, оживляющий каждый его фильм, а еще - его собственный адо-рай. Разочарование у Зайдля почти столь же интенсивная и всеохватная эмоция, как ненависть, ярость, сокрушительный гнев у Триера. Впрочем, обоих ведет холодная энергия мысли: строгая сюжетная логика, рассудочность далекая от мистики, когда каждый сантиметр фильма оплодотворен идеями, когда все высказывается вполне определенно, буквально обводится черными контурами; а еще оба антипоэтичны, потому что их всеобъемлющие концепции, что сродни поучениям и пророчествам, точно не для поэзии, и не чувств от нас просят…

Героиня Зайдля Анна-Мария, поборница чистоты католической веры, - теорема, формула, концепт, точка зрения Ульриха Зайдля на веру. Ее образ накрахмален, залакирован, отутюжен – волосок к волоску, складочка к складочке (ну, чем ни статуя?). Ее нельзя принять за обыкновенную бабу, на обычную тетушку с трамвайной остановки и на соседку по лестничной клетке она не похожа. Зайдль рисует свою Анну условными, выпуклыми красками, сталкивая в ней откровенно трагическое и откровенно комическое. Получается облик то ли одержимой святой верой Жанны д'Арк, то ли сказочной нечисти, кикиморы, бабы Яги, демоницы, да кого угодно, только не естественного, достоверного, живого человека из будней.

Уже в момент, когда мы знакомимся с Анной в первом кадре, в ней нет ничего реального, живого. Все ее чувства и переживания перенесены в идеальный мир, где властвуют Христос и Истина. В Новом Завете (в Первом Послании Иоанна) сказано: «Бог есть любовь и пребывающий в любви - в Боге пребывает, и Бог в нем» (1 Ин. 4,16). Но Бога Анны-Марии зовут по-другому. Ее Бог – не любовь, а абсолютная, беспримесно стерильная чистота Идеала. Кумир-абстракция. Жизнь же, какая она есть, частенько грязненькая, потому Он (Бог Анны) максимально вычищен от жизни, предельно отгорожен от нее.

Вы скажете, а как же ее походы на самое дно, все эти хождения во ад – домой к простым смертным (к маменькиному сынку, потерявшему маму, к пьяной русской проститутке, к паре сожителей)… Ей дела нет до этих земных простых людей, их бед, ошибок, слабостей, она, как в некоем священном сне, видит только лики статуй, которые им приносит, и этими статуями люди от нее отгорожены. А еще они отгорожены от нее ее же автоматично-одинаковой (общей на всех) проповедью, что сродни блоковской максиме: «Воскресни дух, а плоть усни!» Впрочем, летит эта проповедь только в ее уши. И, словно неслыханной ворожбой, каждый день по кусочку умерщвляет ее, превращая саму в статую Марии – неприкосновенно чистую, непорочную настолько, что может прижать к себе Христа и не чувствовать при этом, что оскверняет его образ-распятие…

Муж и жена, мусульманин и католичка, колясочник и собаку съевшая на здоровом (святом) образе жизни... Их фактурная несовместимость подчеркивает их тотальную разобщенность. А суть этой разобщенности не в вере, не в национальных контрастах… Именно их отношения ставят ребром, наверное, самый больной и самый большой вопрос фильма: может ли Бог стать заменителем ближнего, и можно ли любить Бога живой верой помимо ближнего, так сказать, в обход… По Зайдлю, ответ очевиден: человеку нужен человек (и даже кот нужен), а если нет, то Бог его мертвый, как слово «нет».

P.S. Финал фильма поначалу заставил вспомнить безнадежные блоковские строчки:
Поглядите, вот бессильный,
Не умевший жизнь спасти,
И она, как дух могильный,
Тяжко дремлет взаперти.
…………………………..
То, что было, миновалось,
Ваш удел на все похож:
Сердце к правде порывалось,
Но его сломила ложь.
Но потом подумалось, что и ненависть (ругань) героини, и ее разочарование (плевок), и покаяние (слезы) в финале – шаги к жизни. К той, что не взаперти, под спудом формулы, теории, лжеверы, к той, что не разлагается в их стерильных условностях, как труп, а к той, что рвется к правде и не согласна на защитный футляр лжи.

Вторая часть так называемой «райской» трилогии скандального австрийского режиссера и сценариста Ульриха Зайдля «Рай: Вера» вышла в том же 2012 году, что и первый фильм, однако вызвала куда более специфическую реакцию, нежели «Рай: Любовь». Высокие оценки критиков тем не менее не смогли скрыть очевидную провокационность данной картины, прошедшей в прокате третьим экраном, ибо фильм «Рай: Вера» стараниями Ульриха Зайдля вышел на тропу религиозности, затрагивая в весьма нестандартных тонах темы веры. Главная героиня фильма, рентгенотехник Анна Мария бальзаковского возраста, берет на себя роль современного миссионера, стремясь наставить Вену на путь истинный, однако вера в Бога Анной Марией выглядит, мягко говоря, очень странно. Потому вышеназванный фильм это:

1. Агностическая драма. Как мне субьективно кажется, достопочтенного режиссера Ульриха Зайдля сильной религиозной личностью назвать нельзя и в картине «Рай: Вера» это ярко проявилось. Вера глазами Анны Марии предстает фанатичной и богохульнической по сути, свое спасение в грядущем Раю она видит путем достижения боли в эротизированных, полных языческой сути ритуалах, извращяя суть Католикоса и жертвенную суть Иисуса, а потому такая вера не приводит ее ни к чему позитивному. Утрируя саму суть божественного, Зайдль показывает, что в мире современном вера утрачивает свою ценность и лишь трезвый незашоренный взгляд на мир способен принести добрые плоды. Однако Анна Мария переживает и сильный кризис, жизненный, моральный и духовный, а это способно привести к самым трагическим последствиям. Игра Марии Хофштаттер в фильме великолепна и убедительна в своей смелости и она мощно создает героиню и привлекающую, и отталкивающую одновременно.

2. Абсурдная драма. «Рай: Вера» — фильм по сути своей абсурдный и выдержанный в стилистике бытия абсурдистского театра жизни. Анна Мария на протяжении всей картины доводит свою исступленную веру до абсолютного абсурда, спасаясь в ней от бессмысленного течения жизни, в которой все тривиально, скучно и лишено смысла как такого. Ее ритуалы с сакральными элементами полны духа авангарда. богохульственного сюрреализма и операторы Эдвард Лакмен и Вольфганг Талер снимают данные сцены с нарочитым эпатажем, будто стремясь задеть трепещущий нерв современного социума, раздираемого противоречиями, потому «Рай: Вера» это еще и

3. Философская драма. Мужем Анны Марии является прикованный к инвалидной коляске мусульманин Набил и таким образом Ульрих Зайдль очерчивает в ленте актуальную тему цивилизационного противостояния, отражает в картине темы всеевропейской социальной тенденции ксенофобского характера и разрушения мультикультурализма. Идет сравнение фанатичной сумасшедшей веры Анны Марии и кроткой веры Набила; режиссер подчас заостряет драматическую конфликтность, обнажая во всей красе все проблемы современной Европы, связанные с цивилизационным и социальным противоборством, которое рано или поздно может привести к чудовищным последствиям.

стерильная квартира, Иисус, кот на пансионе, Дева Мария, муж-мусульманин, снова Иисус, долгожданный отпуск, самоистязание плетьми, пьяная русская шлюха и опять Иисус - круговорот нелепостей, на 99% из которого состоит жизнь отдельно взятой католички. снято не слишком ярко, но предельно честно.
и с душой!

"Пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк"(С)Популярная адаптация речи В.И. Ленина о роли иксусства

Ульрих Зайдль снял дотошно детальный репортаж об одной несчастной человеческой жизни (а точнее о двух). Беспристрастно, объективно, с минимум искривлений и косметики производства своего собственного я.

Не спорю, что проблемы, затронутые в картинке весьма жизненны и актуальны на сегодняшний день. Причем, наличие таких проблем неочевидно для человека, не очень знакомого с реалиями каждодневной европейской жизни. Я имею в виду конфликты на религиозной и национальной почве в такой, казалось бы благополучной европейской стране. Не случайно муж Анны Марии, коренной абориген, перешедший в ислам, с горечью жалуется на отношение к нему как иностранцу в его собственной стране.

Тем менее отснять два часа деталей о том, как муж пытается изнасиловать жену - это перебор. Зайдль снял отличный репортаж, но не в этом состоит, на мой взгляд, искусство творить фильмы...

P.S. Не соглашусь с приведенными выше мнениями об Анне Марии, как о человеке у которого все есть (работа, социальная обеспеченность, хороший дом, бытовые удобства), но ему нечего делать и она ищет способ реализовать свое, бьющее через край эмоциональное я в проповеднической деятельности. Несчастная женщина, а человек одинаково несчастен что в России, что в (как некоторым кажется) обеспеченной Австрии. И не стоит спрашивать с нее строго и много.