Спектакль

Русскiй романсъ

«Некоторые критики, посмотрев наш спектакль, называют этот момент так: «читают свои письма ни о чем». А между тем это мое «ни о чем» я делаю всерьез». Актриса Татьяна Волкова читает в микрофон только что распечатанное письмо стоящей молча Инны Сухорецкой. А минуту спустя Инна Сухорецкая распечатает письмо третьей героини спектакля — Алены Бондарчук. Есть еще четвертая, Мария Шашлова, но ее нет: этому парадоксу удивляется ее звучащий из динамиков, заранее записанный голос: «Как странно, я здесь — и меня нет. Как странно». Так самый последовательный режиссер-минималист Дмитрий Волкострелов, приглашенный Театром наций создать спектакль в рамках локально объявленного здесь года русской классики, своей новой работой удивляется феномену русского романса, который вроде бы есть — ноты лежат на рояле, можно спеть, — а на самом деле ничего подобного.

Как и в «Трех днях в аду», снятых с репертуара малой сцены Театра наций из-за запрета на мат, как и в практически всех прочих спектаклях Волкострелова и художницы Ксении Перетрухиной, вместо сценографии создана среда, без разделения на зрительный зал и подмостки. Помимо гладеньких березовых стволов (если какая-то ирония в спектакле и есть, то вот она), расставленных по всему пространству блэк-бокса, а также троих почти неподвижных актрис и рояля с аккомпаниатором по центру, зрителям предложено в течение часа разглядывать друг друга — стулья расставлены беспорядочно, лицом в центр зала. Эти предлагаемые аудитории обстоятельства, ровно как и чтение чужих писем в присутствии авторов, по всей видимости, призваны создать максимальную интимность тайного собрания. Во всяком случае, все составляющие мерно поступательной композиции «Русского романса» вполголоса обращены к коллективному зрительскому «я» — с заглядыванием в глаза, личными откровениями, только что написанными в письме и прочитанными вслух, потом с аккуратным пианиссимо, едва нарушающим хрупкую тишину.

Формально в результате получилось театрализованное научно-гуманитарное эссе на заданную тему. При этом, с одной стороны, Волкострелов, как убежденный постструктуралист, игнорирует авторство: понять, какие именно романсы цитируются в спектакле (согласно программке — «от Глинки до Чайковского»), решительно невозможно; все эти «Я вас люби�