Расписание фильма в Москве, 20 августа

Морфий

Воистину, понадобилось Балабанову сей шедевр создать, чтоб я, человек принципиально не принимающий участия ни в каких голосованиях и отзывах зарегистрировался исключительно для того, чтобы донести до всех вопль моей души! Итак: люди, не ходите на этот фильм! Пожалуйста! Ведь если он окупится или даже просто окажется посещаемым или обсуждаемым, то автор уверится в собственной гениальности и востребованности. И продолжит... А ведь все плохо! Ну прямо удивительно, как все может оказаться нехорошо в одном фильме! И актеры фланирующие по музею, ряженные в музейные экспонаты, и убогие (и обильные) натуралистические сцены, и слова, совершенно не соответствующие эпохе (одно только "всё-всё-всё" около 30 раз за две минуты экранного времени, потраченного на утешение шалометьевского агронома)! Ну не так в то время утешали! Ну ведь же и у Булгакова описано (пусть не во "Вьюге", но там же, в "Записках"). Такое чувство, что египтян теперешних попросили сыграть египтян древних. И кино-то за 10 рублей - пирамиды-то - вот они! Ничего строить не надо - только вывеску смени. Теперь - самое грустное. Этот тандем (покойный Бодров - мл. и Балабанов) убили Булгакова! В прямом смысле. Михаил-то Афанасьевич, человек умный, тонкий - разложил специально для нас - недоумков свою историю, свои необыкновенно сложные переживания и жизненные перепетии на составляющие. Создал двоих молодых врачей ("как два портрета одного лица"). Эдаких Джекиила и Хайда: один в основном оперировал, а второй - кололся и страдал. И одного (неудачника) сам и прикончил из револьвера (или браунинга). Сделал он это от того, что сам-то от зависимости не загнулся - перемог. Так вот - Бомгарт - это умница, настоящий "московский студент, а не какой-то сами-знаете-кто". И про него прочел я впервые в пятнадцать лет и уверился в правильности выбора своего жизненного пути. И по сей день о выборе том не жалею! И его Балабанов и Бодров-мл. убивают сразу, даже нам не показав! А в конце - закономерно убивают Полякова (да ещё и Михаила, а не Сергея). Так кто же после "Белую гвардию" и "Мастера" напишет!? Воля ваша - наверное, я слишком лично это кино воспринял: просто, перечитывая раз за разом эти рассказы я проникался ими до собственных глубин, выучивал их чуть не наизусть... А тут - такое! Ни фига себе - "мотивы"! Одна сцена орального секса в смотровой с рвотным финалом чего стоит! Это по Булгакову-то, необыкновенно моральному автору, весь эротизм которого, даже если и есть - то только то, что по ассоциациям у читателя!
Знаете, что противно? Коммерция! Это как у Кэмерона, в "Титанике": 95 минута фильма (примерно) время плакать. И вот - вуаля - весь океан в замерзших трупах, неспеша и со вкусом перебираемых камерой. И когда очередь доходит до матери с ребенком - отлично! - все плачут. Сработало! Так и здесь - порочная дочь серебрянного века сапожком в кресле гинекологическом качнула и готово! Постель. А ведь как раз косвенно-то от этого булгаковский персонаж отвращен: он не на сапожки качающиеся смотрел, а при убогом освещении пытался углядеть что-то там, внутре. Тут у любого хорошего врача спросите, возбуждается ли он проводя аускультацию легких у памелы андерсон, когда она с жалобами пришла, да полон коридор таких памел ("...принял 92 человека, прием я закончил в девять часов вечера. Я заснул и мне приснилось что приехало пятьсот человек").
Жаль, что теперь, наверное, долго никто "Записки" трогать не станет.

Пожалуй, главное разочарование года. «Морфий» во многом кризисное кино. Более того, это не столько новый самостоятельный фильм Алексея Балабанова, сколько продолжение предыдущего. Не скажу за всех, но смотришь за похождениями щупленького докторишки Полякова с полным ощущением, что перед тобой вторая часть «Груза 200», не иначе: те же идеально подогнанные под существующие балабановские типажи актеры; те же простые, но безотказные художественные приемы (задорная музыка, мерзость, уход в затемнение); та же сочащаяся наружу гниль из самой сердцевины картины – поменяли только время и место действие. Такое чувство, будто у Леши стремительно прогрессирует склероз.

Режиссер Балабанов – говорить о фильмах которого невозможно в отрыве от личности их создателя – типичный человеконенавистник, достаточно профессиональный, в меру талантливый. Но для него выбор объектов презрения не так важен; он сам по себе, такой рефлекторный автомеханизм. Молчаливый, жутко загадочный, бесстрашный, как Бубонная Чума. Своими человеконенавистническими этюдами свердловский самородок взломал уклад российского кино конца 90-х, способен был двумя-тремя постановочными сценами выбить любого из колеи на очень долгое время. В дурацкой рыбацкой панаме и десантном полосатом тельнике он выходил на публику, не забывая, при необходимости, вращать глазницами, и всем своим гаденьким видом ужасал просвещенную аудиторию.

Впрочем, в начале нулевых с Балабановым произошла одна удивительная штука. Молодые интеллектуалы и критики сразу же вознесли его в ранг «независимого и радикального», чтобы можно было ставить в противовес духовному и державному Михалкову, продюсер Сельянов превратил его в шахматного ферзя, чтобы у кинокомпании СТВ в прокате всегда была тяжелая артиллерия - словом, беса приручили. Его радикализм со временем стал искусственным, антисемитизм каким-то сдержанным и домашним, патология – ох! – на уровне торговой марки. И в этих координатах «Морфий» полон, что называется, сытого безразличия. Здесь на сверхкрупных планах отрубают конечности – ну да, красиво так отрубают; в хирургической делают невозмутимый в своей интеллигентности минет – тоже ладно; большую часть времени забавляются веселыми инъекциями, вторгаются в вены – ну и что с того, если нет эффекта?

Взяв Булгакова («по автобиографическим») и сценарий Бодрова-мл, Балабанов не то чтобы сел в лужу – погряз в штампах фильмов о наркотиках. Так или иначе, все они заканчиваются либо смертью, либо зажатой в руке маленькой дозой. Картина о гибели интеллигента заметно провисает именно что на последней трети, сюжет встает и начинает топтаться на месте - но шутка в том, что выходная часть, пожалуй, и есть самая важная. Под финальные титры невольно понимаешь, что главный морфинист – это сам режиссер, который от пережитого давно подсел на кинематограф, как на иглу. Разница лишь в том, что Балабанов сегодня в отличие от Балабанова 90-х колит морфий наугад, в поисках хвостовой вены.

ГОВНО!
Фильм - плод больного воображения режиссёра. Воротит от, якобы жёстких сцен реализма "настоящей" жизни, снятых только для того, чтобы поместить эти сцены в рекламный трейлер. Ужасны бессмысленные моменты с обнаженными телами. Остается только гадать как сами участники съемок: актёры и режиссёр, чувствуют фильм. Может они думают, что это "искусство", "авангард" или что они создают что-то новое. По мне - копошатся в куче собственного говна. Единственное, что принял с радостью - самоубийство главного героя в конце фильма, потому что смотреть дальше не надо. Пожалел, что сходил, потратил 220 рублей.
"Груз 200" мне понравился, потому что это было в новинку, необычно и по-своему. Того же ожидал и от "Морфiя", но не вышло. После просмотра создалось ощущение, что на голову вылили ушат с помоями и отправили по домам.
Решил не ходить на премьеры Балабанова. Сперва почитать недельку, что люди пишут, а потом не ходить, денег сэкономить. Девушке цветы лучше купить.

Балабанов, безусловно, режиссер-миф: его первый успех связан с развенчанием мифа (о родстве), а последний – с созданием мифа (о стране). Кроме того, сам Балабанов почти официально находится в статусе священной коровы постсоветской кинематографии. Булгаков в таком контексте вовсе не обухом по голове: Булгаков уместен хотя бы как автор мифа о несгораемых рукописях. «Морфий», между тем, произведение не мифологическое, скорее галлюциногенное. В нем ужасы революции ничто по сравнению с ужасами зависимости от морфия. Революция же – где-то далеко.
Начинается все действительно где-то и когда-то далеко. Там есть паровоз, но нет пока электричества. Молодой доктор Поляков оказывается здесь в 1917 году, вскоре после окончания университета. Первого же пациента, местного мужика, спасти не удается, еще и прививка от дифтерии подкашивает Полякова. Фельдшерица Анна делает доктору укол морфия, потом еще один. Можно было бы соврать, что дальше все и так ясно, ан нет, все куда сложнее.
В титрах указано «по мотивам автобиографических рассказов Михаила Булгакова». Как и в случае с «Грузом», Балабанову требуется некий гарант доверия, при этом непонятно – «нужна ли истине столь ярая защита». Текст Булгакова изменен коренным образом: у классика страшно за человека, а для Балабанова человека почти никогда не существовало, были уроды и люди. Он начинает с авторских слов, но потом присочиняет: задержавшихся помещиков, которых не жалко, потому что помещики; коллегу, врача из соседнего уезда, который тоже подсел на морфий; Анну Николаевну-морфинистку; зал синематографа, где на убийство обратят внимание, только если оно на экране. Все это возникает клочками и в такой концентрации, что боишься режиссерского понимания времени, как боишься реплик Веллера по ТВ. Но самым замечательным образом Балабанов играет в символизм. В рассказе, слишком коротком для многосложных аллюзий, докторов звали Сергей Поляков и Владимир Бомгард. Убедив зрителя в «автобиографичности» сюжета, Балабанов называет их (М)ихаил (А)лексеевич и (М)ихаил (Б)омгард. Кроме того, ставший еще более автобиографичным Бомгард погибает здесь году в 1917 в Москве. Так что, какой к черту Михаил Афанасьевич Булгаков? Жил, не жил он после революции – разницы нет. Не жизнь то была, а морок.

Фильм плохой, и внимания к нему незаслуженно много. Зря испортили Булгакова и Вертинского.
Сценарий написан на основе "Записок молодого врача" и "Морфия". Эти два произведения невозможно объединить в одно, и не нужно было пробовать. Поскольку "Записки..." - это история о том, как жизнь превращает мальчика в мужчину. А "Морфий" - о том, как опий превращает мужчину в труп. Получается путаница, и два разных сюжета начинают мешать друг другу. Образы героев не раскрыты, сам врач вызывает отвращение. Проникнуться симпатией к главному герою не успеваешь, поскольку он почти сразу начинает колоться, ничего кроме морфия его, понятно, не интересует, поэтому весь фильм ждешь, когда же он уже наконец сторчится. Второстепенные персонажи в массе своей не прописаны, а порочная вдова вовсе непонятно зачем придумана.
Отдельного упоминания заслуживает финал - он хорошо придуман, может вызвать массу разных толкований, только он совершенно не от этого фильма.
Натурализм, которым пугают те, кто посмотрел фильм раньше тебя, неоправдан. Во-первых неправдоподобно - какой-то тамбовский окорок вместо ног в сцене ампутации. Во-вторых, он ничего не дает в плане развития сюжета. Отрезанные ноги и обожженные люди - это обычный быт врача скорой помощи, не блевать и не нервничать при виде внутренностей студенты-медики учатся в институте, а всем остальным этого видеть не надо. Это никак дополнительно не харакатеризует быт героя - не от этого он стал морфинистом. Нагнать страху вполне можно без всей этой чрезмерной откровенности, в это как раз и есть мастерство режиссера, а у Балабанова этого не получается: сцена, где как раз должно быть страшно - нападение волков, выглядит как балаган.
В итоге фильм просто скучный, зеваешь. Режиссер сильно перехвален на фоне общей серости российского синематографа. И по сравнению с Булгаковым и Вертинским, на которых в конце концов и основана скромная популярность фильма, Балабанов ничего не понимает ни в бесах, ни в темной стороне жизни. Аминь.