Фильм

Безродные звери

Война глазами ребенка. Ребенок смотрит на войну, и пытается понять, всю окружающую его действительность. Вечный мотив, который никогда не устареет, и который в этом фильме - не показывает своих новых "граней", но и не зарывает "в песок" - весь свой главный смысл. Картина про войну, в которой нет кажется ни единого "изъяна": камера, монтаж, атмосфера здесь переданы и уловлены на высочайшем уровне, своих более именитых "собратьев". Яркие и фактурные черные тела, зеленые джунгли, автоматы и гранатометы, пот, смерть и слезы. И паренек Агу, который перенес смерть близких, стойко сражался за свою Родину, но так, кажется ни к чему и не пришел, и не понял ни военных, ни национальных мотивов всей этой "бойни". Ведь так и должно быть в любом фильме, где война прорезается через глаза детей?

Экранизация романа о молодом мальчике Агу с семьей проживавшим где-то в Западной Африке, а затем попавшего под молох войны и ставшего малолетним солдатом и военным преступником. Это мощное, дикое кино, даже первобытное по своему запаху и оптике, возвращающее войне в кино ее природную, примитивную, страшную мясную вонь и безжалостный стальной привкус. С тем, что в главных ролях тут за исключением пары-тройки персонажей – дети, потерявшие родных, и волею рока примкнувшие к повстанческим бандформированиям – можно свыкнуться довольно быстро. Сеть полна фотографиями африканских пацанов с «калашниковыми» за плечами, возможно, поэтому? Если бы лента ограничилась только поражающей воображение цивилизованного зрителя фактурой, то оказалась бы рядовым «экспло». Здесь же поразительна сама тональность рассказа и ее контраст с героями и их возрастом. Тональность рассказа обыкновенно-военная, а не в духе, скажем, "Повелителя мух". "Да, тут дети, ну и что?" И вот как бы действительно: ну, и что? Потому что от того, что обычно воюют взрослые, и все показанные в фильмах (и не показанные – на действительных войнах) ужасы совершают бывшие мирные взрослые жители, отцы и дедушки мирной школьников, все равно не легче. Или во всяком случае не должно быть легче. Но наш глаз замылен, мы привыкли к тому, что есть войны, на войне должны быть солдаты, иногда солдаты впадают в кровавое безумие. Детей на войне принято воображать жертвами. Когда же дети из одной категории переходят в другую: привычная картинка мира колеблется, и сама война вырывается из шаблона массового восприятия. Контраст «Безродных зверей» Фукунаги обнаруживает не трюизм рода "у войны не женское или не детское лицо", а тот странный факт, что у войны вообще лица какого-то определенного нету. Война зажуёт и женщину-солдата, и ребенка-солдата, и мужика-солдата, и верующего, и неверующего. И разницы для нее здесь нет никакой. Все там ведут порой примерно одинаково ужасно и совершают плюс-минус похожие чудовищные вещи. Нужно еще учесть, что у первобытных племен, и сохранившихся в каменном веке народностей даже сегодня, инициация мальчиков предполагает затем и участие их в местных «дикарских» бойнях. Только в современных войнах на «черном континенте», как и в фильме «Безродные звери», к первобытному мясу добавили автоматы и РПГ, расширили поле битвы и зону действия, и вывели «военные подвиги», так сказать, инициируемых на уровень бестолковой не имеющей конца и края масштабной резни.

Если пересмотреть первый сезон "Настоящего детектива", можно понять, что одни из самых мощных сцен мини-сериала, от длинного плана перестрелки до финала – завязаны именно на Фукунагу: и по стилю, подачи, картинке, и по музыкальному сопровождению, и по погружению персонажей в инфернальное болото. В "Зверях" эти мрачные сцены вспоминаешь сразу. Сюжет "Зверей" удивляет не слишком, можно даже вспомнить не одно военное кино, где мальчики вынуждены были стать солдатами (или военными бандитами). Но постепенно «Звери» тащат за собой куда-то в конрадовское "Сердце тьмы". При этом, хотя временами вспоминаешь ту же "Тонкую красную линию" Терренса Малика (размышления за кадром, пейзажи и тот же Ад, который, как праздник, всегда с тобой) или копполовский «Апокалипсис сегодня», фильм все равно умудряется быть своим собственным. Хотя, казалось бы, уж на темы бессмысленных войн и озверения человека в подобных обстоятельствах сняты горы кинематографического материала. Да, тут кое-где есть слишком картинные моменты, как и слишком красивые закадровые реплики, полные неуместной многозначительности (хотя за них и отвечает "малолетка", но тем не менее). Но лучшее – запросто стирает их ластиком, а лучшее тут: первобытное, вполне себе банальное, "серое", обычное озверение, которое не подается театрально как "озверение" ("о ужас, вы посмотрите, что творит наш герой!" - в таком примерно духе), а просто вписывается как самое обычное дело на грифельную доску. И вываливается на зрителя самым свирепым образом – то есть, ага, как самое обычное дело. Одно из самых потрясающих впечатлений: однако, как быстро все изменилось и как вдруг перед нами уже другой герой, а не тот милый мальчик Агу лет 10-ти, не больше. Но как и почему?
Этого не знает ни Агу, ни автор книги, ни тем более Фукунага. «Так получилось». И вот это «так получилось» бьет сильнее, чем если бы кто-то по пунктам тебе доказал, что иначе получиться и не могло, и вот просто у маленького человека стерли «пленку гуманности», и т.д. Война в «Зверях» хаос и месиво, где никаких пунктов нет, никто ни у кого ничего не стирает, и никто ничего не понимает, да если бы и постарался, не смог бы понять. Где уж тут разобраться в себе Агу? Хаос и психоделический ужас Фукунага создает виртуозно. И лучшее здесь, опять же, не любовь автора к длинным планам, или наркотическая психоделия, и не уникальные авторские взгляды на поразительную бесцельность и бессмысленность военных миссий, и уж тем более не показ трансформации маленького человека в военную машину (которой, кстати, нет). А скорее пьяный, сбитый ритм порезанных военных эпизодов и перестрелок, когда кажется, и героя, и режиссера, и тебя вместе с ними уже шатает от всего происходящего. И унифицирующее свойство картины, когда момент перехода от "о боги, они же дети!" к "возьмут ли они мост?" оказывается молниеносным. К тому моменту, когда ты решаешь притормозить восприятие, у тебя на экране уже головорезы, по поводу которых твои побитые шоком мысли сообщают рваными репликами примерно следующее: "Надо же, как юна стража у команданте; интересный способ втереть наркотик; а почему у него «погоняло» Священник?"….

Добивает осознание (в одной из финальных сцен) того простого факта, что никакой трансформации в принципе не было: ни трансформации мальчика в военную машину, ни трансформации «доброго» в «злого» и обратно. Перед нами все тот же пацан, его нельзя назвать ни мерзавцем, ни подонком, но и сам он забыть ужасы, которые совершал своими руками, уже не в состоянии. То есть, это даже не "банальность зла", наверное. А отсутствие зла и добра – как неких феноменов и категорий внутри человека. Просто были у мальчика мама с папой. Потом не было. Потом он делал то, что делал. Потом делать перестал. Потом сны, "вьетнамский синдром" и прочая. Но ничего как будто не изменилось, ну, обстановка поменялась (тоже, как в "Тонкой красной линии", но там на время), ну тетенька-психолог какая-то чего-то спрашивает. И как бы самому мальчику не ахти как хорошо от воспоминаний. Но вот как нет для войны разницы между участием ребенка или старца, так глобально для мироздания нет разницы между участием и потом не участием: деревья растут по-прежнему, морской прибой, дети играют в зарницу. И потому нет и начальной трансформации героя из хорошего мальчика в убийцу, и конечной обратной трансформации из преступника в снова ребенка. Потому что даже во время преступлений парень про себя говорит с мамой и ищет на небе Бога, чтобы тот ответил на его вопросы: «мол, как так вышло, почему ты молчишь, я хочу домой к маме». Все сливается в одну линию: и война, и мир, и мама, и Бог, и убитая женщина. Пару раз солнце встало, тайфун, на часах двенадцать, потом Новый год. Бог как молчал, так и молчит. И потому и мальчик очень скоро тоже замолкает.