Фильм

Брюс Всемогущий

Порядочный говнюк, телерепортер Брюс Нолан (Кэрри), задумывающийся о том, что к сорока пора бы уже сидеть в кресле ведущего, а не бегать с микрофоном наперевес по объектам, получает предложение стать на неделю и.о. Господа Бога и к исходу седьмого дня обретает высшую христианскую мудрость. Правда, прежде он заставит коллегу-соперника выдать вместо новостей самую потешную коллекцию гримас десятилетия, Тони Беннета — спеть в ресторане для себя и своей девушки, а на обидчика нашлет обезьяну, которая будет вылезать из его задницы и влезать обратно. Фильм, проповедующий в итоге смирение и труд, собрал рекордные для комедии 400 миллионов долларов — но мир не настолько помешался, чтобы жертвовать подобные деньги проповедникам. Все дело, конечно, в Нем. Не в Боге — в Джиме. Из трех типичных «комедий с Кэрри», которые актер сделал с режиссером Шедьяком (две другие — «Эйс Вентура: Розыск домашних любимцев» и «Лжец, лжец»), «Брюс» оказался потоньше и одновременно посмешнее. Но вот что еще важно: «Брюс» — это в каком-то смысле прощальный поклон комика. Джима Кэрри, каким мы его знали, больше не будет.

Бастер Китон никогда не улыбался. Чаплин ходил утиной походкой в котелке и с тросточкой. У Фернанделя были лошадиные зубы. Луи де Фюнес всегда был на грани нервного срыва, а Сергей Филиппов — в состоянии крайнего алкогольного опьянения. Кэрри прозвали «резиновым лицом»: на вручении «Оскара» в 1995-м он на глазах у всех без всякой компьютерной графики превратился в совершенно другого человека — одним мимически-пластическим усилием. Кэрри — это уникальный случай травестии, мужчина, переодевающийся в мужчин. Не в мужскую одежду — в мужскую кожу. Оскал Джека Николсона, прищур Гари Купера, бровки домиком озадаченного Питера О’Тула и складки на лбу опечаленного Брэда Дэвиса — вот костюмы, которые он меняет.

В «Брюсе» он демонстрирует весь свой арсенал. И местами это впервые становится — как ни парадоксально это звучит по отношению к комику — смешно. Когда разбуженный Кэрри ребячески дрыгает ногами, метя пяткой в камеру, как какой-нибудь тинейджер вроде Эштона Катчера. Когда смотрит печальными щенячьими глазами, приоткрыв рот, как юный Ричард Гир. Когда враскачку идет на банду, забирая рукой челку, как Траволта в «Бриолине». Кэрри становится трогательно фальшив: «Брюс» — это первый фильм, где стало очень заметно, что Кэрри перевалило за сорок. Добрая треть приемов и гримас в последний раз приходится ему впору: кожа его все больше похожа на кожу ящерицы, шея начинает обвисать, а ямочки и складки вот-вот обернутся морщинами.

Кэрри огрызается; фильм его зачастую злой — оттого и смешной. Увидев, как стара интервьюируемая, репортер восклицает: «У нас в прямом эфире мама Кэтрин Хепберн». Повар-иммигрант из кафе-кондитерской на вопрос «Вас трогают улыбки благодарных детей?» невозмутимо отвечает: «Я работать в заду, я не видеть улыбок». А герой-мужчина предлагает руку и сердце своей девушке только в результате черепно-мозговой травмы. И все же небеса засасывают Кэрри: когда плоть становится непослушной, начинают думать о душе; путь к Богу — не вопрос выбора, а требование времени. Сцены диалогов Кэрри и Бога в горних высях не столько догматичны, сколько печальны. Такая же грусть настигает, когда в один прекрасный день, натянув по инерции бейсболку, дутую куртку и кеды, на бегу заглядываешь в зеркало прихожей и обнаруживаешь там молодящегося дядьку, который, оторопев, тянет молнию пацанской куртки вниз.