Спектакль

Заполярная правда

Парадокс, но проект «Современное искусство и вопросы ВИЧ/СПИД» породил спектакль, который называет этот вирус подарком судьбы. Именно так и не иначе: «Заполярная правда», — объясняет Юрий Клавдиев, — пьеса о пределах Бога, о правде, о моменте осознания себя человеком. О великом подарке, которым для многих ВИЧ-положительных явился вирус. Поверьте мне, это так. Я сам удивляюсь».

Я, признаться, тоже удивлялась, слушая Клавдиева, когда тот вернулся из Норильска, где они с режиссером Георгом Жено опрашивали ВИЧ-положительных. Он рассказывал, что на этих людей заполярный коэффициент — год за три — распространяется буквально; что люди, которым осталось жить лет десять-пятнадцать от силы, проживают их интенсивней здоровых; и если б все так жили — мы не узнали бы своей страны. Все это казалось неуместной остротой, пока не вышел спектакль.

Георг Жено придумал его с замечательной изобретательностью. В зале «Театр.doc», представляющем собой, если кто не знает, темную подвальную комнату, вразброс стоят стулья. Зрители занимают стулья и заполняют таким образом всю игровую площадку. Потом свет гаснет — и в полумраке какая-то девушка начинает тихо, страстно и горестно жаловаться. Позже появится парень, потом материализуется еще один, еще одна девушка. Все они, ВИЧ-положительные, забились в подвал подальше от коллег, соседей, родных — близких, оказавшихся баснословно далекими, когда в этих молодых людях завелся вирус. Тут-то, мол, в своем кругу, они и почувствовали впервые по-настоящему, что такое близость.

Публика с самого начала вовлекается в этот «близкий круг», и мне в этом смысле подфартило больше других — пара персонажей вступила в близость, прости господи, прямо у меня в ногах. В какой-то момент история и вовсе растворяется в невинной провокации, в сеансе социальной терапии — называй как хочешь. «Заразные» девушки разносят зрителям чашки с чаем и печенье, и никто, естественно, рук не отдергивает. Еще бы! Играли бы актеры сторчавшихся уродов — приходилось бы делать над собой усилие, чтобы мириться с их близостью. В этом, вероятно, было бы меньше правды, хотя терапия была бы действенней. Но ребята так милы и обаятельны, так точны и достоверны, что приходится мириться с другим — с мыслью, что только вирус и способен всех объединить; что умирать будет не страшно, если проживешь эти последние десять-пятнадцать лет по-человечески.

Клавдиев, что ни говори, уникум: его бы в ТЮЗ или Молодежный театр, и он — единственный у нас, кто способен говорить по-человечески с подростками, — совершил бы там настоящий переворот. И отличный они с Жено придумали тренинг для юношества (надо видеть, как едва перемахнувшие за двадцать актеры говорят «десять-пятнадцать лет» — у них оно звучит как чеховское «через двести-триста лет»). Только не стоит пускать на его «Заполярную правду» тех, кто эти десять-пятнадцать лет уже прожил. Поди убеди их, что сорок или около того — самое время уйти.