Спектакль

Я был актером

Когда один человек может создать образы нескольких сразу, когда он может, оставаясь собой, отдать частичку свой души герою, которого мы не должны увидеть, но должны почувствовать, когда пространство сцены вмещает в себя вселенские размеры, когда несколько миров соединяются воедино на маленьком закуточке, когда все вокруг становится единым действием, сотканным из тысячи судеб, тысячи мыслей, объединия одну человеческую судьбу со всем мировым движением судеб многих, и живых людей, и созданных, литературных, - это и есть моноспектакль.

Весь зал в темноте, зрители как в тамбуре поезда, который застрял в туннеле, и никто не знает, откуда ждать чего-то, что резко нагрянет и расскажет нам, почему мы в темноте, куда будет направлено движение. И вдруг - появляется аткер, блуждающий, озирающийся, ищущий, освещая фонариком мглу и не могущий в нем чем-то найти. И начинается спектакль.

Примечательно, что все начинается с конца повести, с самого эмоционально напряженного момента, когда герои, найдя в отношениях друг с другом гармонию, вынуждены расстаться, но сквозь расстояние не разрывается связь их сердец. И тут становится понятно: через весь спектакль будет красной нитью проходить тема всепобеждающей любви, той самой, которая бесстрашна перед временем.
Потрясающе воссоздана та сумасшедшая суматоха поезда, в котором сначала оказывается герой, и поезд уносит его так далеко от самого дорого существа и резко выбрасывает в чужой мир.

Иногда герой, говоря, рассказывает как будто нам, но в то же время эти слова уходят куда-то дальше, в то пространство, которое существует, но мы его не видим, прямо как персонаж со страниц книги, который пытается докричаться до неизвестных адресатов. Таков, например, момент после тряски в поезде, после неизбежного прощания с Гульдой, когда все представление будто на миг замирает, потому что случился переломным, роковой момент. А потом героя заносит в абсолютно гоголевский Петербург, Петербург Акакия Акакиевича и Петербург самосбродный, каким его представлял ревизор. Интересно получается: мы видим конец, а потом вдруг - начало, мы знаем, чем все закончится, и теперь все наше внимание - на психологическом образе героя. Да, собственно, только психологизм и остаётся: один актер, маленькая сцена и небольшое количество предметов, используя которые, как художник мазками, сам герой обозначает всё, и людей, и события, и состояние своей души.

Разговор разных произведений, который стал одноголосой песней не похожих друг на друга текстов, абсолютно упоителен. Так и рисуется картина мира, так и взращивает герой внутри себя свой культурный мир, который мы видим как будто в панораме.

На сцене всего две декорации - вешалка и чемодан, но их функционал в спектакле расширяется до всеобъемлющих масштабов, в этих двух вещах умещается весь мир. Вешалка становится своего рода скелетом, на который герой нанизывает облики нужных ему людей. И даже вдыхается в них жизнь. Так, то же самое пальто вдруг становится совершенно объемным, ожившим, герой берет на себя груз ответственности за другого человека и, просунув руку в один рукав, раздваивается: он есть и он сам, но он есть и другой герой, который может его самого душить, пугать, вести диалог. Это словно безумство: сознание героя разделяется на несколько осколков, и мы должны понимать, что есть только один герой, но видим не только его, но и того, кто влияет на его судьбу.

Потрясающим образом герой, словно обладая мастерством творца, создаёт образ своей возлюбленной. Для этого нужно всего лишь-то несколько предметов: пальто, красный шарф, шляпка. Это похоже на сумасшествие героя: ощущать ее рядом, когда ее нет, когда ее даже не существует. Тем не менее, мы ее видим и знаем, что она есть, и герой вновь заставляет себя переживать те ласки и ту любовь, которые были. Какая-то его часть отдается существу его возлюбленной, и тот образ, который герой "нарисовал" шляпой и шарфом на вешалке, становится живым, и вот она уже вместе с ним, она обнимает героя, а герой трепетно вдыхает запах шарфа, целует руку, не хочет отпускать и это становится единым чувством тепла и любви. Красота в том, что герой растворяется в ней, и так легко и великолепно это получается: ему достаточно просто просунуть руку в пальто. Она ( Гульда в повести и Ханни в жизни) невесомо присутствует в спектакле. Мы слышим ее голос. Но раз это моноспектакль, так, может, это ожившее воспоминание в душе героя, которое говорит ее голосом?

Чемодан тоже потрясающе интересная вещь. Это как ящик Пандоры. Герой достаёт оттуда разные вещи, необходимые для создания "экосистемы" спектакль. Словно Бог, создающий свою вселенную.

Хотелось бы сказать про два момента, от которых трепетала душа филолога. Я готова вновь и вновь их оживлять в своей памяти. Литература - это мир образов, которые каждый воспринимает так, чтобы его душа не осталась в покое при мысли о них. Никто не останется равнодушным. И ни одна душа, смотревшая спектакль, не могла быть быть не встревожена высшыми порывами. Абсолютно бесподобен был монолог барона из "Скупого рыцаря". В красных цветах, в инфернальных интонациях, а сокрытой под маской лицом героя, который спрятался за осязаемым образом висящего пальто я еще не представляла этот монолог, но он оживает во всех своих самых глубинных силах, которые огненным поток рвутся из еще не раскрытых недр произведения. Действующим "героем" в этой сцене становятся руки актера, который сам затаился где-то тканях пальто, но руки остались в руках, и каждое слово Пушкина, гремящие потрясающим и ужасающим голосом, рисуется движением пальцев.

То, что герой вмещает в себя так много вечных классических образов, доказывает лишь то, что все искусство - мжет творить новую жизнь, переосмысляя вечное и творя свою историю.

Другой монолог - до дрожи, что называется - принадлежал перу Мольера и вложен в уста Дон Жуана. Стоит признаться, я уже слышала этот монолог на сцене, но разное его исполнение каждый раз по-своему воздействует на зрителя. Была некая легкость в этом монологе, как будто герой играл этим монолог, и каждым словом жонглировал как шаром, в нем не было обличительных интонаций, только с лёгкостью светского повесы преподнесенная правда, с которой герой не только смирился, но и научился жить и использовать все ее преимущества. Запоминающейся деталью было то, что герой держал зонтик. Возможно, именно это предавало ту самую легкостью, с которой каждое произнесенное слово парило между зрителями и распускало узы их душ. Этот зонтик был как бы продолжением начатого актером действия, становился атрибутом образа этого заглянувшего в спектакль Дон Жуана. Что прелестно, так это то, что герой иногда "набрасывался" монологом на зрителя, то есть как бы выходил из своего творческого пространства, и зонтик, подхваченный ветром вдохновенного порыва, "вылетал" к зрителю. Потрясающе!

Я знаю, что у самого автора повести, как и у актера, важным и любимым произведение является "Идиот" Достоевского. Приятно знать, что зрителя, автора и актера объединяет нечто общее, прекрасное. Робость, трепетность, попытка нащупать эту реальную жизнь, желание любить и любовью спасать тех, кому эту нужно, тех, кто близок тебе - это все в начале спектакля, это все как будто от князя Мышкина. Это - прощание с Гульдой, то, с чего начинает актер, но чем заканчивает сам автор в повести. Жизнь вернувшегося из эмиграции человека, наверное, похожа на балаган, где человек вдруг становится карнавальным Петрушкой и черт его знает, что делать дальше. Безумно весело и грустно, и так трагично что становится до комичного забавно. Как это все видит и понимает зритель? А очень просто и в тоже время завораживающе необычно. Благодаря движениям, пластике актера, который все это передает не только словами, но и всем телом. Браво!

Связывающим временное пространство( то, что было, с тем что сейчас, показывая, что, возможно, время - это всего лишь разумная человеческая условность, которую любовь может преодолеть) предметом был, как ни странно, чемодан, превращающейся в экран. Можно считать этот своего рода ретроспективой. Жизнь самого автора проносится перед нами как будто в окошке, появившемся в пространстве нашего потока времени, и мы видим его, как если бы он был живой, и знакомимся с ним, прикасаемся к сокровенным тайнам души. Весь спектакль в принципе это Душу, Душа самого автора повести и того, кто сохранил ее сквозь время, кто поддерживает бессмертие памяти, живое и красочное.

Я бы сказала, что спектакль еще и кинематогоафичен. Как автобиографический фильм. Потому что есть в спектакле моменты, которые, как кажется, невозможны для того, чтобы их показать в жизни, на сцена, но... Но Актер это смог. Я говорю про сцены, которые становятся похожи на кадры фотоплёнки. Словно бы ее быстро проматывают, и мы видим оживающее действие, которая запечатлела фотокамера. Это тот самый прием, когда свет быстро-быстро мигает, сама сцена словно моргающий глаз, а там, в радужке, мы видим отражение, отражение актера, совершающего подражание самым памятным моментам жизни. Словом, мне такой эффект очень нравится. А еще, что мне показалось особенно трепетным, от чего веяло духом старых фотографий, вплетенных в сюжет, так это моменты, когда сцена погружалась на секунду во тьму, а героя менял позу, неизменно используя при этом зонт, который воображением актера превращался в абсолютно разные предметы. Ну это же живые фотографии! Веет от таких сцен духом старого открытого фотоальбома, а весь этот спектакль - память.

Господи, а как же шикарно было музыкальное сопровождение! Спектакль настолько богато насыщен самыми шедевральными произведениями искусства, что раскрывает и глубину и наполненность всем самым ценным и сокровенным весь спектакль в принципе.

Концовка трогательна. Возлюбленная героя, возлюбленная самого автора вновь невидимо оживает на сцене, но уже в письме, в последнем песне, где нам рассказывается судьбу этой женщины. И не кажется, что это конец. Мы слышим голос, раздающийся как будто в самых наших мыслях, в наших головах, а не извне, мы видим фотографии на крышке чемодана, мы видим в благоговении замершего героя и предвкушаем, что будет теперь. А теперь эта история уйдет в вечность, в память, я уверена, каждый зритель сохранит это как трепетное воспоминание, и каждый раз, когда захочется перечитать повесть Константина Федина "Я был актером", перед глазами будут вспыливать фрагменты из спектакля.

Что ж... Этот спектакля потрясающ тем, что чувствуется, насколько сильно отдаётся сам актер, насколько сильно ему это надо. Тут не только мастерство и талант, тут - желание сохранить нечто интимно важное для памяти, для жизни души и - за что особая признательность и благодарность - поделиться этим с теми, кому тоже не все равно, кому тоже интересно, кто хочет разделить сохранившуюся в творчестве и в искусстве жизнь замечательно человека, пережить с ним его духовные потрясения, которые мы можем почувствовать, потому что актер, ведущий нас, как Вергилий, по этому духовному миру, делиться этим с нами, а мы с открытыми сердцами принимаем это.

Благодарю за спектакль! Благодарю Вас, Актер! Спасибо за искусство, спасибо за театр, спасибо за то, что храните память!