Спектакль

Три сестры

Пришёл на Чехова и Бутусова, а получил Брехта и худший вариант Някрошюса - режиссёр просто сделал нечто невообразимое для себя, полностью плюнув и на Чехова и на зрителя.
Надрывный, бессвязный ор длинною в 4 часа 40 минут. Увы, сказать мне болтше нечего... И самое неприятное - беда с музыкальным сопровождением - вроде как Латенас на месте, а диск завезён из московского Лира и Чайки... Ждал ещё Майкла Джексона с Джемом...
Разочарование и досада (((
Да и не могу сказать что спектакль вышел - это набор сцен, мизансцен - они могли быть в этом порядке, могли в ином, некоторых из них могло и не быть... Н-да...
Спасибо актёрам и воспитаннейшему интеллигентному зрителю Ленсовета, точнее той части зала, что мужественно остаётся и даёт шанс

Гипертрофировано как все хорошее, так и все плохое, описанное в пьесе. Стреляет и убивает наповал! Бьет наотмашь! Посмотрев как классическую постановку Современника, так и авторскую постановку Ленсовета, пишу, на спектакль Ленсовета необходимо приходить подготовленным (книга, спектакль другого театра) (или беззаветно любить творчество Бутусова).

Полная лажа. Нужно предупреждать, что это современная постановка, к тому же постановка больного на голову человека. В театре очень душно, актеры не играют, а орут текст, а еще музыка достойна того, что бы играть в сумасшедшем доме. Испортили классику.

Испытал физическую боль от просмотра этого. Ушёл в конце первого акта, думал начнётся истерика. Так мощно на меня театр ещё никогда не воздействовал. Ужас, мрак и ничего человеческого.

Москва - Петербург - Москва
Ленсоветские "Три сестры" и сатириконовский "Отелло" родились из одного замысла, их связь очевидна. Если "петербургские" вставки в "Отелло" выглядят всё же несколько чужеродно, то "московские" в "Сёстрах" абсолютно органичны, так как подкреплены текстом. Для Бутусова постоянно звучащее в пьесе "в Москву!" оказалось более важным, чем "работать, работать". Вот и бежит на вертикальном экране заоконный железнодорожный пейзаж, только не справа налево (как у меня в поезде, когда ехала на спектакль), а снизу вверх. И вокзальные часы потом висят перевёрнутыми на 90 градусов. Никаких "златоглавых" символов в спектакле, конечно, нет, но есть Стена Цоя - которая потом обернётся Стеной Плача, и погорелец Федотик застрелится под текст Экклезиаста, звучащий из кассетника.
Москва - это потерянный Рай, Эдем, из которого люди были изгнаны, куда невозможно вернуться, это - детство. Понятно, что Вершинин прибыл вовсе неоттуда, но Маше хватает даже упоминания мифического города, чтобы заработала фантазия.
Есть в спектакле и фактические совпадения с "Отелло": три общие музыкальные темы, воздушные шарики, которые лопаются под каблуками, множество выбрасываемых в воздух "бумажек" (по аналогии с платками Яго), "стриптиз" Вершинина, пародирующий соответствующую сцену в "Отелло", поющие птицы (в "Отелло" их уже нет), кирпичный завод... Есть сходство и с "Добрым человеком из Сезуана" - в надрыве и декларативности некоторых сцен. Заметно, что Бутусов в последних спектаклях отказывается от непосредственного драйва, от прямого захвата публики, лишая её части невинных зрительских радостей. Он стал взрослее, думаю, повзрослеет и его аудитория.
О материализации чеховского текста (вроде наташиной "вилки") только ленивый не писал. Однако всё это по большей части имеет отношение к форме. Что касается смысла, то его, конечно, определяют "три сестры" - и никуда от этого не деться, спектакль про них.
Принято считать, что в последнее время Бутусова в бОльшей степени, чем раньше, интересует внутренний мир женщин и гендерные отношения. Мне кажется, это не так: никакого противостояния М-Ж и вообще ничего "девочкового" в спектакле я не увидела (как мало собственно "девочкового" и в "Liebe").
Тогда почему "три сестры"? Почему именно они оказываются магнитом притяжения для всех? Дело в том, что Ольга, Маша и Ирина, в полном соответствии с пьесой Чехова, являются существами высокого порядка - самыми тонкими, глубокими, сложными... А то, что они - женщины, непринципиально, хотя и логично (в нашем мире если встретишь тонкость и сложность, то скорее всего в женщине). Чеховские "сёстры" - высокоразвитые натуры, высшая ступень эволюции - и её тупиковая ветвь.
Так что же с ними не так? Почему они и сами гибнут, и несут трагедию другим?
Они неспособны любить, их тонкость и сложность, то есть, простите, духовность, вступают в противоречие с обычным инстинктом жизни. Тузенбах, Кулыгин, даже Солёный способны, а они - нет. Сёстры освещают и согревают тех, кто попал в их поле, питают своими страданиями (в прямом смысле: слёзы Ирины "поедают" все - от Солёного до Маши и Ольги). Но это процесс односторонний, им самим никто не нужен (Андрею, кстати, тоже). Неспособность любить влечёт за собой бесплодие, а значит, поражение. В итоге побеждает Наташа, с её пыльными коврами и многочисленным потомством (от Протопопова, не иначе) - эволюция пойдёт по другому пути, и там любовь просто не будет иметь значения.
Понимая свою ущербность и страдая от неё, сёстры ищут выход. Маша, находящаяся в главной женской поре, делает самую отчаянную попытку разорвать порочный круг. Но неслучайно её избранник - маскулинный жизнерадостный простак Вершинин (в спектакле он именно таков) - это лишь подчёркивает безнадёжность ситуации.
И опять вспоминается "Отелло": когда холодный огонь индивидуализма выжигает души Отелло и Яго (а его тоже можно рассматривать в качестве высокоорганизованного существа), освобождается путь для Кассио и Бьянки, живущих исключительно инстинктами. "Козлы и обезьяны" побеждают. В финале "Отелло" реальность выворачивается наизнанку, а в "Сёстрах" три вечные невесты, которым никогда не быть ничьими жёнами, замуровываются заживо, отделяются глухой стеной от ставшего совершенно чужим мира.
Если в случае с "Отелло" (как и с любой другой трагедией Шекспира) всякая трактовка выглядит режиссёрским произволом и это нормально, то про чеховскую пьесу такого не скажешь: слишком близки нам сёстры и по времени, и по духу. Но в том-то и достоинство спектакля, что формальные изыски и неожиданность режиссёрских ходов не перекрывают главного - это действительно Чехов, только на новом этапе его современного осмысления.