Юрий Любимов перестал быть революционером. Взявшись инсценировать булгаковский "Театральный роман", он красиво пренебрег возможностью сказать все, что он думает о МХАТе, Станиславском и его системе. (А думает Любимов об этом крайне радикально.) Он не стал злым булгаковским пером с вдохновенной таганковской удалью подписывать приговор трепетной мхатовской чайке. Любимовская пародия на бастион психологического реализма - с его растерянными актерами, утешающими себя песенкой "Мы длинной вереницей идем за Синей птицей", бестолково снующим занавесом с двумя чайками сразу, бледным Станиславским, требующим, чтобы герой непременно закалывался, а не застреливался, и тучным Немировичем в тоге - эксцентрична, но миролюбива. Любимов, сам не без причуд (кто не знает его знаменитого режиссерского фонарика), к чудачествам отцов-основателей МХАТа теперь относится с понимающей иронией. Со своего места в партере он все же вступает с коллегой Станиславским (Валерий Золотухин) в спор, но великие антагонисты быстро договариваются: вопрос о том, где ставить ударение в слове из пьесы писателя Максудова, улаживается самым элегантным образом. Правда, на этом интерес к трагической судьбе главного булгаковского героя у Любимова исчерпывается: борьбой за отстаивание авторских прав драматурга, попавшего в руки первых русских режиссеров, Любимов пренебрег так же, как и борьбой с системой Станиславского. Из булгаковского памфлета на МХАТ худрук Таганки сделал притчу о театре вообще. На фоне занавеса с чайкой мелькают афиши таганковских "Гамлета", "Доброго человека из Сезуана", "Мастера и Маргариты". Иронизируя над МХАТом, Любимов в не меньшей степени иронизирует и над самим собой, ибо уж если любишь это безумное учреждение под названием "Театр", то - невзирая на вывеску. Любишь со всей его пошлостью, истериками, канцелярщиной, экзальтированными артистками, хамоватыми машинистками, пыльным занавесом, неумелым политическим подхалимажем и паническим ажиотажем перед премьерой. Об этом, собственно говоря, и есть "Театральный роман" Любимова.