Сказать, чтоб это был первый в истории прецедент, не скажешь; утверждать, что это невиданный успех — значит, забегать вперед, но это действительно редкостная вещь: студенческий курс в соответствии с учебным графиком готовит дипломную работу, а выходит нечто, после чего еще долго все, что видишь в настоящем, взрослом театре, кажется непереносимой фальшью. Константин Райкин уже занимал своих студентов в репертуаре «Сатирикона»: спектакль «Ай да Пушкин…», который Марина Брусникина поставила с его студентами, идет на малой сцене «Сатирикона». Теперь Райкин отдал в распоряжение своим студентам большую сцену. Надо помнить, насколько она большая, какой огромный в «Сатириконе» зал и что публика ходит сюда за гарантированно качественным театром, чтобы понять, отчего в «Стране любви» студенты так отчаянно и счастливо беснуются. Их двадцать человек, они выходят на сцену с лицами, на которых написано: «Так вот что это за штуковина — театр». Потом затевают играть в воображаемый футбол, воображаемые снежки, воображаемый волейбол, а тут одна девчонка поймала мяч, и парень, потянувшись за ним, нечаянно обнял ее. Через мгновение все девчонки дразнят парней, а те, само собою, тянутся к ним. Оно ж известно: все мальчишки — дураки, всем одного и того же надо — как и в «Снегурочке» Островского, которую студенты и сыграют пять минут спустя, закономерно переименовав в «Страну любви». Мол, «Снегурочка» — это что-то для детей, а мы ж с вами не дети. Вообще-то, «Снегурочка» совсем не для детей. В сочный текст Островского театр любит вплетать языческие мотивы, демократические лозунги, русофильские призывы. Его трактуют как символистский текст, потому что символисты, как и берендеи Островского, взывают к солнцу; его читают как текст об утверждении единобожия — то есть христианства. Студенты с Константином Райкиным прочитали его как историю первой любви — вроде «Дикой собаки динго». Бедней «Снегурочка» от этого не стала, зато стала более конкретной и захватывающей. Собственно любовные коллизии и превращение в Афродиту угловатой дурилки Снегурочки, которую играет потрясающе трогательная, похожая на юную Рэмплинг девочка, составляют первый сюжет — за ним следишь, нервно обкусывая ногти. Второй, не менее интригующий, — догадки, что будет через пять-десять лет вот с этой мощной, артистичной девушкой, которая играет Купаву, и кого сможет сыграть вот этот молодой человек с ангельским голосом и порочными глазами, что сейчас изображает Леля. Разглядывать их ничто не мешает. Актеры все время на сцене: то хором поют «А мы просо сеяли, сеяли», то синхронно, как в профессиональном мюзикле, танцуют. Распределение ролей среди этих двадцати условно: сейчас ты Мизгирь, через минуту — один из массовки, сейчас у тебя звездный монолог Купавы — в другой момент ты изображаешь корову, позвякивая связкой ключей вместо колокольчика. Пара рядов таких же кресел, что и в зале, — это «лесные трущобы», белое полотно — то снежный покров, то шатер, то подвенечное платье Снегурочки: обычный антураж учебного спектакля, действующий на фантазию как универсальный возбудитель. Когда-то молодые вахтанговские студийцы подвязывали полотенца под подбородком, играя старцев в «Принцессе Турандот», когда-то из того же сора родилась Таганка. «Мастерская Петра Фоменко» сделала этот прием своим фирменным стилем, и порою думаешь, что только это и есть настоящий театр, а взрослые актеры не пользуются им, потому что разучились. Только делают вид, что несолидно это как-то — заслуженному артисту страны корову изображать. Ну-ну.