





| Драматический |
| 16+ |
| 19 октября 2013 |
| 2 часа, без антракта |

Жил-был незадачливый мальчик с очень непоэтичным именем – Миша Питунин. С детства этот мальчик попадал в разные комичные ситуации, которые оборачивались для него личной трагедией. А так, как мальчик был к тому же еще и цикличный, показалось мальчику, что во всех его бедах виноват не кто иной, как А. С. Пушкин. Вот потому-то и открывается спектакль почти крамольной (особенно в период советского гнета и стандартизации мышления) фразой мальчика: «Пушкина я возненавидел еще в детстве». Пушкину, конечно, ненависть мальчика абсолютно индифферентна, а вот мальчику – обидно. И обидно мальчику потому, что ничего из себя сам мальчик этот не представляет. Ни интересов у него нет, ни друзей – один ненавистный Пушкин на уме. А Пушкину на его ненависть-то наплевать, как и на любовь, собственно, тоже (сколько бы шагов между ними не было). Пушкин был, Пушкин есть, Пушкин не может не быть. А вот что останется после незадачливого мальчика Миши Питунина – та еще «загадка литературоведения».
Но если с тем, что останется от абстрактного мальчика Миши Питунина более-менее ясно, то с тем, что останется в зрительской памяти после спектакля, стоит разобраться.
Для начала стоит отметить, что спасать камер-юнкера Пушкина придется два часа без антракта. Вроде бы спектакль недлинный, но ощущения «единого» дыхания у меня не было – стоит на секунду отвлечься, неизбежно выпадаешь из «интонации» и происходящего, каждая последующая сцена будет казаться кусочком паззла из большой мозаики.
Далее – сценография. К сценографу Алексею Трегубову никаких претензий и вопросов нет – оригинально, затейливо, здорово. Действие происходит прямо перед зрителем – без прикрытий. Прямоугольник импровизированной сцены доверху заполнен сыпучим материалом (черным полиэтиленом или бумагой), внутри которого спрятан актерский реквизит – пистолеты, вазы, книги, ковры и множество других вещей. Когда актеры резвятся в импровизированной песочнице, невольно хочется к ним присоединиться (недаром многие по окончании спектакля подошли, чтобы потрогать сыпучее «нечто»).
Актеры – их всего пять человек – играют по нескольку ролей одновременно, кроме великолепного Александра Овчинникова, от имени которого ведется повествование. Овчинников играет виртуозно, выкладывается по-полной и, несмотря на экспрессивность актерской интонации, ни капельки не фальшивит. За это ему – браво и спасибо.
А теперь о том, почему все-таки «так себе». Во-первых, драматургический материал. Пьеса Михаила Хейфеца, по которой поставлен спектакль, вовсе и не пьеса как таковая, а монолог главного героя. Монолог, не лишенный юмора, но, на мой вкус, лишенный глубины. Комедийное медленно переходит в трагедийное, но для настоящей, финальной, трагедии у истории нет масштаба, как уж тут не укрупняй (за счет Пушкина). Во-вторых, в некоторые моменты мне было откровенно скучно. Скучно наблюдать за девицами, которые с такими-то манерами, да в 19 век… Возможно, я зануда и консерватор, но видеть салатовые ногти у дамы Идалии Полетиной, светской львицы позапрошлого века, я не хотела бы (отвлекают).
«Спасти камер-юнкера Пушкина» не удалось. Да и не требовалось этого, как не требуется бессмертие бессмертному. Но вполне может быть, что рядом с одним Пушкиным спасутся и останутся в вечности и Михаил Хейфец, и Иосиф Райхельгауз, и Валерия Кузнецова, и Алексей Трегубов, и Александр Овчинников, и Иван Мамонов, и Даниэлла Селицка, и Николай Голубев и прочие люди, причастные к созданию сегодняшнего спектакля. Вполне может быть… Все может быть. Теорию вероятностей никто не отменял.