Новый спектакль Дмитрия Крымова ­ведет зрителя от радостного ­воодушев­ления к глубокой печали. В начале актеры демонстрируют чудеса физической ловкости, а ближе к финалу — чудеса ­душевной тонкости. Они сооружают из подручных деталей огромного хруп­кого ­жирафа, и зрители замирают от восхищения и страха за прекрасное неустойчивое «животное», туловищем которому служит чайный столик с фарфоровыми чашками, ногами — поставленные друг на друга разноцветные бруски, шеей — желто-черная труба, а головой — воздушный шарик. Но вот всего одно неловкое движение, и жираф «умирает», грудой обломков и осколков рассыпается по полу. Тогда-то и наступает черед панихиды, где каждый из актеров произносит по монологу: вот говорит душа жирафа, потом его бывшая жена, его сын, его друг-клоун, его случайная поклонница из Парижа… Не связанные общим сюжетом или стилем монологи пересыпаны шутками, анекдотами, тонкими ­психологи­ческими наблюдениями, лирическими отступлениями. Ни в одном из ­преды­дущих спектаклей Лаборатории Дмитрия Крымова (этот создан в содружестве с художником Верой Мартыновой) так много не разговаривали и так нещадно не эксплуатировали актерские потоки ­сознания — спектакль, как утверждает программка, создан методом ­коллек­тивного сочинительства. Впрочем, сло­ва у Крымова по-прежнему не главное: остроумна анимация на экране, перекрывающем глубину сцены; выразительны силуэты персонажей, стоящих у открытой могилы; загадочны лица, расплывающиеся в огромных линзах. Не о жирафе, конечно, тут идет речь, и даже не о неиз­вестном человеке, портрет которого составляется из надгробных речей. И неслучайно, что в одном из эпизодов вдруг звучит песня о лучшем на свете советском цирке. Жираф — это огромная страна, лежащая в обломках, это общее прошлое, которое не описать словами, это коллективный опыт, который нельзя использовать. Но его можно прочувствовать. А уж как называть эту страну — СССР, детство, цирк, зоопарк или как-то еще, — вопрос подбора слов. А Дмитрий Крымов, строго говоря, занимается не словами.