Отрицательные отзывы о спектакле «Прокляты и убиты»

Похоже, чтобы без фальши рассказывать о Великой Отечественной, нужно соблюдать три правила: не вспоминать о ней по случаю Дня Победы, не пытаться ее романтизировать или демонизировать и — что касается театра — не вступать в реку замусоленных, превратившихся в штампы военных знаков и образов. Последнее тяжелее всего, но Виктору Рыжакову удается и это. Он инсценировал первую часть романа Виктора Астафьева — ту, которая рассказывает, как в сибирской глубинке готовят к переброске на фронт новобранцев, заранее втаптывая в грязь будущее пушечное мясо. В центре малой сцены стоит деревянный помост для двадцати актеров. За их спинами — повисшее на цепях бревно (гимнастический снаряд и одновременно таран, символ войны) и экран, на котором абстрактные пейзажи сменяются титрами на поцарапанной старой пленке или кадрами идущей по полю ливерпульской четверки (поначалу думаешь — при чем здесь «Битлз»?). Спектакль начинается как класс-концерт — шеренга мхатовских студентов и выпускников в широких, на вырост, костюмах, надетых на голое тело, поет «В лесу прифронтовом» и другие военные и довоенные песни (в финале прозвучит песня вообще другой войны — «На сопках Маньчжурии»). До поры актеры неразличимы и составляют единое тело, движения которого организо­вывает хореограф Олег Глушков. Позже единое тело разделяется на персонажей (гнида-особист в исполнении Андрея Казакова, братья Панчики как братья ­Снегиревы, дезертировавшие к маме в деревню и расстрелянные в воспитательных целях, забитый паренек, начавший мочиться в постель и затоптанный такими же озверевшими мальчиками). Когда в толпе начинаешь различать отдельные лица, а в общей судьбе — разные судьбы, на экране они — ровно наоборот — сливаются до неразличимости. Камера, установленная перед помостом, снимает общий план, и сильно уменьшенная картинка вращается на экране, как планета в безвоздушном пространстве. И сама история, увиденная словно из космоса, и титры, написанные по-русски, но транслитом, и внешняя беспристрастность актерской игры остраняют астафьевский сюжет до крайности. Но что за опыт ставит режиссер Рыжаков, становится понятно, когда спектакль уже закончен: когда публика в десятый раз вызывает актеров на сцену, они выходят еще раз, чтобы спеть а капелла песню «Because the World Is Round». Если буквально (к вопросу «при чем здесь «Битлз»?), нам предлагают представить себе, как военное время пишет свои законы на шкурах парней, которых меньше всего можно представить под ружьем. Если вообще — нам предлагают опыт по разли­чению в толпе лица, в пушечном мясе — отдельной судьбы, а в частной судьбе — картины мира.