Отрицательные отзывы о спектакле «Прекрасное воскресенье для разбитого сердца»

Дотти (Елизавета Боярская) давно (и, как зритель быстро догадается, напрасно) ждет звонка от любимого мужчины: при каждом шорохе кидается к телефонному аппарату, а в промежутках пытается сохранять спокойствие и делать гимнастику. Сохранять, впрочем, почти нечего — покой ей только снится, душу терзают дурные предчувствия, а скрывать истерику за хорошей миной порою невыносимо. Боди (Ирина Тычинина) — ее хлопотливая соседка и самозваная опекунша. Собственная личная жизнь этой стряпухи и сплетницы не задалась, и назойливая опека над Дотти выглядит подозрительно: тут поровну искренней любви к подруге и мелкой эгоистической ревности к возможности чужого счастья. Пожаловавшая по срочному делу манерная снобка Элена (Елена Соломонова), коллега ­Дотти по преподаванию в колледже, тоже несчастна, одинока, беззащитна. За агрессивной позой высокомерной фифы — усталое и раздражен­ное существо, с трудом удерживающееся, чтобы не расплакаться. В довершение является некто мисс Глюк (Уршула Малка), душевнобольная, состоящая на ме­дицинском учете. Но и ей, блуждающей по ту сторону здравого смысла, нет отдохновения. Глюк дергается, хнычет, бьет тревогу, словно сигнализируя зрителю об опасной концентрации разбитых сердец на маленьком пятачке сцены.

Пьеса «Прекрасное воскресенье для пикника» скорее исключение из того печального правила, что позднего Теннесси Уильямса у нас почти не ставят (за «Пик­ник» спасибо Анатолию Эфросу — спектакль, сделанный им незадолго до смерти, ввел эту пьесу в репертуар российских театров). Последние вещи «американского Чехова» имеют мало общего со «Стеклянным зверинцем» и «Трамваем «Желание»: ни бродвейского глянца, ни геометрически вычерченной фабулы. Поздний Уильямс часто пишет о чепухе, пустяках, концентрируясь не на действии, а на внутреннем мире героев. В его текстах усталость и разочарование от жизни — и в то же время уважение к человеку, силе его чувств и красоте душевной борьбы.

Эта двойственность молодыми актрисами МДТ ухвачена. Они не смакуют ущербность героинь и не нагнетают безнадежности. Выходит спектакль о борьбе одинокого маленького человека с миром. Она, хотя и обречена на поражение, оказывается, может выглядеть эстетически привлекательной. Елизавета Боярская прибавляет к своему женскому обаянию новую краску: ее героиня похожа на упор­ного боксера, принимающего удары судьбы и снова встающего в стойку. Елена Соломонова отказывается играть Элену стервой, как принято, а делает ее трогательной (правда, тут есть элемент постановочной спекуляции: актриса много времени проводит на авансцене лицом к зрителям — как на публичной исповеди). Ирина Тычинина придает облику мещанки Боди эксцентричные черты, а Уршула Малка превращает имбецилку Глюк в напуганного ребенка.

Этому квартету недостает сценической слаженности: некоторые потенциальные нюансы развития взаимоотно­шений героинь упущены. Нет тут и масштабного философского обобщения, которого ждешь от спектакля Льва Додина. Ни Додин, ни художник Александр Боровский (создавший отнюдь не лучшую свою декорацию — абстрактную «раскаленную крышу» по мотивам названия другой пьесы Уильямса), кажется, не проявили большого интереса к этой работе. Благодаря ли этому или вопреки, но молодые актрисы раскрыли тему одиночества с изумительной и пугающей достоверностью.