Отрицательные отзывы о спектакле «Пламя Парижа»

Думаю, критики будут не сговариваясь анонсировать «сталинский стиль» и тому подобные глупости — над балетной историей, особенно сравнительно недавней, у нас разлита свинцовая тьма невежества. К «сталинскому стилю» относят все размашистые балеты 1930-х годов, в монументальном объеме и праздничном декоре которых томится смутная угроза. Как в сталинских же станциях метро. Или в сталинских высотках, в которых режиссер Тимур Бекмамбетов правильно разглядел нечто мрачно-готическое. Балет, метро и высотки 1930-х излучали такой самодовольный, непререкаемый восторг, что любой сомневающийся человек, попав внутрь, немедленно чувствовал себя вошью, которую вот-вот вычешет советский гребешок (как вскоре и происходило).

По странной прихоти судьбы хореограф Алексей Ратманский («Пламя Парижа» станет его последней работой на посту главы Большого балета) именно из тех людей, которым самодовольство и непререкаемость органически чужды. Что ему «Пламя Парижа», советский фестиваль на тему французской революции? Загадка… Но советский балет Ратманский любит давно и прочно, вариации на советские темы занимают у него заметное место в портфеле работ, и в любви этой хорошо различимы ностальгическое шипение и потрескивание патефонной иглы. Сам патефон на даче, а дача, допустим, в Переделкино. Животного ужаса как не бывало. Тирания в изображении Ратманского, как правило, смешна. И даже мила своей девичьей глупостью. Поэтому у Ратманского отлично получился «Светлый ручей» (советская колхозная комедия) и плохо — «Болт» (советская производственная антифеерия).

А еще критики дружно расскажут анекдот. Как Немирович-Данченко сидел на представлении «Пламени Парижа», а работяга-делегат рядом все беспокоился, почему граждане на сцене молчат и будет ли так дальше. Немирович уверил: увы — балет! И тут граждане со сцены грянули «Марсельезу». «А ты, батя, вижу, в балете тоже первый раз», — ободрил работяга лауреата. Из чего по крайней мере ясно, что «Пламя Парижа» отчасти было последним вздохом умирающего балетного авангарда 1920-х с его коллажами из песен, танцев, криков и каких-нибудь «супрем». Своего времени он, однако, все равно не пережил. От него остались только трюковое па-де-де, заезженное на всяких балетных конкурсах, да парочка псевдонародных танцев. Вероятность провала новой постановки Большого театра (не скандального провала, а тихого, как сползает в речку подмытый берег) — 50%. Просто Алексей Ратманский такой хореограф, у которого интересно все, что он делает: по художественному качеству это все равно факт искусства, все равно с большой долей платины. Даже если споют «Марсельезу».