Спектакль

Петербург

«Уважаемые хор и инструменталисты, можно я к вам с коротким словом обращусь», — говорит высокий бритоголовый человек. Высокий субъект объясняет музыкантам, что смотреть им надо не туда, где происходит действие, а на женщину по имени Таня — она будет в нужные моменты давать музыкантам отмашку.

Действие между тем развернется на помосте, больше похожем на дорогу, чем на сценическую площадку, потому что растянулся он во всю длину репетиционного зала. В одном из углов наставлены вешалки с костюмами начала прошлого века — в основном узкими длиннополыми пальто с блестящими пуговицами. Рядом за столом артисты гримируются и причесываются. Ощущение тесноты создают выставленные в ряд перед помостом гигантские кубы, оклеенные упаковочным картоном: «Балтимор», Holsten, «Чашка супа Knorr». Внутри — скамейки для зрителей, по краям — красные бархатные занавесочки, как в ложах Александринского театра. Это и есть подобие выездных лож, в них усядутся зрители спектакля по роману Андрея Белого «Петербург». Летний уличный проект Александринки обоснуется во внутреннем дворе Инженерного замка, рядом с памятником императору Павлу I. За главного в проекте режиссер Андрей Могучий. Пока налицо 5 кабинок, но будет 16 — каждая рассчитана на десять зрителей. Кабинки придумал художник Александр Шишкин — тот, что вместе с Могучим придумывал «Кракатук» в цирке.

«Саша! Маноцков! Начинаем!» — кричит большой человек в вязаной шапке. Это режиссер Могучий. Он обращается к композитору — бритому человеку, беседовавшему с музыкантами. На дороге-помосте возникает вереница поющих девушек, туфли их вязнут в натуральном песке, хотя режиссер говорит: «У вас под ногами вода. Девушки ушли. Теперь уходит вода. Выносят песок. Ровняют песок. Выносят мебель». Возникают два круглых стола с кожаной обивкой, стулья, диванчики, тележка со склянками. Между ними снуют люди размером с хоббитов — здесь их зовут «маленькими», потому что на «лилипутов» они обижаются. Маленькие — вся прислуга в доме сенатора Аполлона Аблеухова, который задумывался Белым как карикатура на обер-прокурора Синода Константина Победоносцева, национал-патриота с чертами гэбиста. Политической сатиры у символиста Белого не получилось. Режиссер Могучий к ней тоже не стремится. В отличие от увязшего в мистике Белого, Могучий интересуется психологической метаморфозой — процессом превращения государственного истукана в человека семьи: мужа, отца. Революция 1905 года в спектакле — не социальное явление, а метафизический образ, синоним разрушения и катализатор этого превращения. Революционный морок сложен из придуманного композитором тяжелого рокота и из гаденьких людишек в черном, что снуют, словно мыши в «Щелкунчике», и вербуют Аблеухова-младшего в отцеубийцы.

Весь сюжет закручен вокруг узелка с бомбой, предназначенной сенатору Аблеухову (Николай Мартон). Стоит тому надеть мундир и муаровую ленту через плечо — и гоголевские легенды о разящем наповал взгляде петербургских чиновников перестают казаться художественным преувеличением. В мартоновском Аблеухове имперского театрального стиля больше, чем во всех спектаклях современной Александринки вместе взятых. Разговаривать с ним без дрожи в коленках может только слуга Семен — человек ростом с пятилетнего ребенка. Такие парадоксы — конек Могучего, также как и создание среды, куда зрителя погружают с головой и не дают вынырнуть: как карнавальная волна в «Кракатуке», как мягкий и уютный клубный дым в «Pro Турандот». В «Петербурге» это промозглая питерская туманность, пропитанная тревожными звуками: приходится привыкнуть к грому литавр и к тому, что стены кабинки иногда сдвигаются вперед и зритель оказывается заперт в одной комнате с Аблеуховым. Может случится и такое, что грохот раздастся прямо над головой — и тут же из окошка, резко открывшегося в потолке кабинки, глянут скользкие глазки провокатора Дудкина. И уж непременно каждому зрителю в руки попадет листовка с Постановлением ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года за подписью Калинина и Енукидзе о «террористических актах против работников советской власти». Первый пункт: «Следствие заканчивать в срок не более десяти дней», последний: «Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора». Целый ворох таких листовок актеры притащили из реквизиторского цеха: в 1991 году их бросали в зал на спектакле «Вожди». Отпечатанные типографским способом листки создают ощущение подлинной детали, которое для Могучего первостатейно. «Знаете, чем отличается уличный спектакль от интерьерного? На улице все настоящее: небо, дождь, ветер, деревья. Этому надо соответствовать». Еще Могучий уверяет, что революционный туман непременно рассеется в финале, в момент взрыва, который застанет семейство Аблеуховых за ужином: «Это для нас внятная энергетическая точка: даже если рушится все вокруг, семейный стол сохраняется и сохраняет людей, за ним собравшихся, не позволяет им ввергнуться в хаос».