Спектакль

Квадратура круга

В полной темноте — шум и испуганный женский вскрик: «Ай, я обо что-то за­цепилась юбкой!» И тут же одинокая лампочка, стыдливо, как кажется, мерцая, освещает невозможную нищету: стены, оклеенные газетами, единственная кровать в одном углу, пыльные связки книг — в другом, в центре — скамейка, причем уличная. На стене слева — радиорупор, который на протяжении спектакля будет вмешиваться в частную жизнь с государственными установками. Лампочка при этих звуках станет совсем уж панически мигать, словно посылая в косми­ческое пространство сигнал SOS. А две пары молодоженов тем временем будут пытаться выстроить семейное счастье. И велосипед в темном коммунальном коридоре, о который невозможно не споткнуться, вовсе не единственная прегра­да на их пути. Главное, что идеологические установки в разделе семьи и брака, такие прекрасные в теории, на деле дают очевидный сбой. Сходство характеров, рабочий контакт и общие политические взгляды налицо, а жизнь не складывается: нежного, уютного Абрамчика (Иван Федорук), знающего толк в электромагнитной теории света, все время тянет на половину друга Василия — вроде бы к котлетам и яичнице, а на самом деле к беспартийной хозяйке Людмилочке (Ни­на Петровская). А статный Василий, потенциальный герой комтруда, бросает такие взгляды на железную комсомолку Кузнецову (Мария Сандлер), которым место только в феодальном прошлом.

Худрук малой сцены БДТ режиссер Иван Стависский решил объяснить ны­нешним молодым людям, каково это было, когда всевидящее тоталитарное око бдило за любовью, и что из этого вышло десять лет спустя, в 1937-м. Так на сцене возник маленький оркестр, где доминируют духовые и ударные — их агрессивные звуки сопровождают все интимные объяснения героев и даже пятиминутный страстный поцелуй Василия и Кузнецовой. А комсомольский вожак Флавий (Руслан Барабанов) временами так хищно стреляет глазами и так громко командует, что поджилки трясутся даже у дурковатого поэта Емельяна Черно­земного. Ну а финальный хеппи-энд случается на фоне документальных кадров гулаговского беспредела.

И вроде бы мысль правильная: уроки истории забывать нельзя. И одарен­ная молодежь БДТ воплощает ее с пониманием. Но за ней теряются прямо-таки музыкальные изыски текста, его чудные репризы и ферматы. Катаев — это ведь не Замятин и не Булгаков, а занятный литературный гедонист. С властью он не боролся, наоборот, не гнушался услужить ей, стряпая талантливые произведения на злобу дня. Он яростно сопротивлялся страданию — и потому придумал Черноземного, злую пародию на мученика Есенина. Но вряд ли кто-либо другой мог сочинить произведение столь невероятного жанра — покоривший Бродвей советский водевиль, в котором сатира на левизну пропитана легкомыслием французских бульваров. Если подыскивать наиболее адекватный для него жанр в сего­дняшнем театре, то это будет абсурдистская комедия, где страхи не нагнета­ются, а изживаются по старинному рецепту — при помощи беззаботного смеха.