Спектакль

Иванов

«Иванов» Тамаша Ашера уже успел побывать в Москве — на фестивале одной пьесы, который Театр наций проводил к 120-летию премьеры чеховского «Иванова». Он так понравился критикам, что в этом году получил «Золотую маску» за лучший зарубежный спектакль, показанный в России. Чем берет венгерская постановка, объяснить несложно: свобода режиссерской интерпретации ­сочетается в нем со столь ценимым у нас почтением к оригиналу. Трепет перед Чеховым можно было бы назвать старомодным, если бы сам спектакль не оказался таким свежим, неожиданным, точным в деталях. Ну и актеры, конечно: труппу прославленного будапештского Театра имени Йожефа Катоны смело можно назвать одной из лучших в Европе.

Мир, в котором у Ашера происходит действие чеховской пьесы, извлечен откуда-то из подсознания: точно понимаешь, что эта среда хорошо тебе знакома, но не можешь с уверенностью сказать, откуда именно. Художник Жолт Кхелл построил на сцене подробнейший павильон — большую комнату-зал неправильной формы. С потолка капает, стены нечисты, домашние светильники ­пере­межаются казенными люминесцентными лампами — может, это и нежилое помещение вовсе: на стене виднеется выцветшее предупреждение «не курить». Стулья в начале спектакля составлены в углу, точно из этой комнаты собирают­ся уезжать. Но никто никуда не уедет: ­некуда.

Мебель, одежда, повадки персона­жей — все указывает на то, что действие происходит в какой-то нищей восточноевропейской провинции 60-х годов прошлого века. Как и пьеса, спектакль Театра имени Катоны — драма безвременья, только безвременье это не абстрактное, а сравнительно недавнее. ­Чехов прочитан словно через призму Александра Вампилова, да еще и с поправкой на европейский угол зрения. На чеховский мир режиссер смотрит с умной, но нескрываемой иронией, изображенное им общество вызывает у него больше насмешки, нежели сочувствия. Поэтому ответственность перед автором не превращается в рабство — и любой эпизод пьесы может быть расширен, продолжен неожиданными и точ­ными психологическими этюдами. Напри­мер, после бурного объяснения в конце третьего акта, когда Иванов оскорбляет Сарру и сообщает ей о смертельном диагнозе, они оба вдруг обессиленно садятся рядом и курят, передавая друг другу ­си­гарету, — и в этом молчаливом усталом примирении двух равно обреченных ­людей заключено больше, чем в любых словах.

Заглавному герою пьесы Ашер решительно отказывает в исключительности — и в этом смысле режиссер не спорит с боль­шинством современных трактовок пьесы. Будапештский Иванов — обыватель, иногда смешной, иногда жалкий. Он вовсе не диссидент, не дамский угодник, не брач­ный аферист и уж никак не герой своего времени. Но вот же просыпается в нем глубокая тоска: в одной из лучших сцен спектакля полуголый герой мается, безуспешно пытаясь заснуть, то включает, то выключает свет — и в неуютных полупотемках вся сценическая среда, эта стран­ная необжитая комната, становится метафорой неодолимого душевного дискомфорта. Тамаш Ашер поставил спектакль о человеке, который увидел свою жизнь со стороны — и это стоило ему жизни.