Спектакль

Иов

Работа актёрского состава хороша. Блистает Лапшина, представляющая свою героиню многосторонне и выпукло: это и не то чтобы хитроумица, уведшая когда-то успешного учёного из семьи и наказанная за это судьбой, но и вовсе не свихнувшаяся на своём несчастье недалёкая, корыстолюбивая богомолка. Вообще, хоть на этой теме материал не поскальзывается: община оказывается из импортных "новых конфессий", что меняет дело, правда, не вполне ясно, к чему, - но так или иначе, образ этот, самый живой в спектакле, обыгран, отработан в каждой детали и заслуженно притягивает зрительское внимание.

Спектакль не лишён ярких мест. Взять, к примеру, стихотворение слошь из чисел - определённую пародийную энциклопедию чтецовских приёмчиков и вместе с тем попытку, намёк на прорыв в сторону натуральной "поэзии цифр", к которой не вполне удаётся прорваться остальному околоматематическому содержанию. Добротно оформление, мелом создаваемое по ходу действия на досках (вот только зачем то и дело - в кромешной тьме при свете лампы?). Закрадывается даже подозрение, что где-то здесь, в оформительстве, возможно, был стержень авторской задумки, на которую потом с большим или меньшим успехом было навешено остальное содержимое.

Потому что вот с текстом-то как раз, что, впрочем, частое явление, - полный швах.
По первую руку, непонятно, что вообще автор хотела сказать своей идеей, этим названием. Нет, то есть, вот, к примеру, ближе к концу "Левиафана" оснований поднимать эту притчу было полно, и там она на своём месте - если даже и порядком расходится, как бы дискутирует с основной идеей в заглавии. Но здесь сама тема спектакля задана как история покорного мученика. Кто же он? Неужели математик, после того, как ушёл из первой семьи, поживший ещё долго в своё удовольствие, прежде чем волею недоизученных пока процессов и наследственности превратиться в овощ? И какой же катарсис нам предлагается по этому поводу пережить? Вначале вроде всё кажется понятным и предсказуемым: во всяком случае, заунывное треньканье на бас-гитаре ещё до призывов отключить мобильники настраивает на некое, наверное, муторное, тяжёлое действо, что делать, оправдываемое анонсом, вопиющим о новой злободневной чуме века - болезни Альцгеймера.

Но не тут-то было. Непонятки начинаются уже с самой сюжетной завязки. Некий успешный молодой человек, отучившийся в Гарварде, причём, судя по происходящему, по естественнонаучной специальности, к тридцати занимает в Москве должность вице-президента неназванной, но "вроде солидной" компании. Скажите, так вообще бывает (если, конечно, в компании не два человека и она не производит какие-нибудь нашлёпки для айфонов)? Дальше больше: перед отъездом в Бостон (что ему в вице-президентах-то не сидится?) этот тип решает нанести визит в деревню отцу, что не виделся с ним после уж давнего развода. Видимо - чтобы показаться во всей красе и, так сказать, плюнув в физиономию, отчалить с облегчением. Вот вам, казалось бы, уже повод для кромешной драматико-психологической разборки? Но это никак не комментируется, наверное, потому что кажется автору обычным делом, чем-то в порядке вещей. Вместо этого мы лицезреем, как с завидным упорством этот, казалось нам, всё спланировавший рациональный тип то ли дожидается случая бросить свои жестокие слова в лицо давнему обидчику, то ли надеется на контакт, чуть ли не благословение, проникшись слабостью противника. Причём то, где он находится в каждый данный момент между этими двумя полюсами, какими неисповедимыми путями сдвигается от второго к первому, - совершенно скрыто от нас. Автор берёт тут не качеством, а количеством, отчёркивая дни-главки (даже слишком резко для недлинного спектакля) с неглубокого заложения названиями (это вам не разделы "Нимфоманки"), и пока просто катится непроизводительное в драматическом отношении время, мальчик воспроизводит как заведённый свою фиксацию - как он хотел вырасти и встретить отца... А попутно абсолютно немотивированно врёт матери, его растившей, по сотовому про усадьбу и корт. Ну и ну.

Где-то к середине действа, впрочем, сценарий, видно, заходит в тупик даже с таким раскладом, и тут начинается сугубый водевиль. Наскучившего больного (ну что ещё можно выжать из каши, которая и то только в титрах течёт изо рта) убирают со сцены к чертям, и прямо на его постели заезжий трахает свою престроптивую сводную сестрёнку. А там и, недолго думая ("я всё решаю сразу"), предлагает ей руку и сердце. А как же московская невеста? - не без поддёвки спрашивает у него "сложная" Лапшина. Манюня, конечно, в шоке, опять давай огрызаться - но мужик в молодом человеке не растерялся: ничего, мол, разберёмся. В итоге мы имеем аж три типовые истории: самого математика, бросившего мамашу нашего героя, некого Русланчика, бросившего эту безутешную злюку, несправедливо обрюхатив другую (сцены ревности не лишены комизма, но дико, запредельно пошлы), а теперь ещё и самого вице-президента, чья невеста вот так, в одночасье оказывается, совершенно напрасно катала губы на Бостон...

Уж не знаю, почему целая триада понадобилась автору? Судя по пространной скороговорке из Википедии про нейроны - едва ли из гегельянской традиции. Скорее, просто из отсутствия чувства меры и пропорции. Оно-то, видимо, приводит и к необузданным забегам в зону фантазии, то тут, то там вызывающимся подпереть разлезающуюся драму. Мало нам чудо-вундеркинда - отец-то тоже, оказывается, был своего рода знаменитость, да ведь не селебритиз нас по определению не интересуют, пусть о таких пишут всякие Чехов да Горький. Дефективная девочка, лишённая среднего образования, метит в новые элджерноны - и средств кудесника, будьте спокойны, хватит, чтобы поместить её прямёхонько в колмогоровский лицей. Ну, а историей такого пошиба, как с подложными письмами, что строчила прогатонисту Манюня от отцовского имени, не погнушается разве что латиноамериканский сериал. Компенсируя то и дело проседающую у неё динамику сюжета, автор развлекает нас музыкальными паузами, этакий фильм-концерт при смертном одре. Наконец, когда уже приходит момент решаться - хватит ли вице-президентской зарплаты на спецбогадельню да ещё на съёмную квартирку, которую не преминули распланировать среди этих бедных выразительностью реплик, - овощ испускает дух, напоследок картинно как бы полуочнувшись. Ура! Молитвой, натяжкой, размашисто-приблизительной драматургией Альцгеймер побеждён.

В таком балагане уж и неудивительно, что та тройственная свистопляска разводов никого ничему не учит. Вместо этого в конце звучит жизнеутверждающий хор, призывающий к покорности и, надо понимать, произволу. Раз господь настолько велик, что ему впрямую принадлежит всё созданное им, то остальным ничего не остаётся, кроме как покориться - и заняться прежними делишками. Раз ничего не запрещено и не разрешено и всё может быть - так значит, всё дозволено. Прекрасный, очень современный вывод из этой истории якобы о Иове, что и говорить.

Я сам вырос без отца, но как-то учился ради учёбы, старался ради самого себя, и никогда не добивался ничего "чтобы вот показать", как напридумывали тут. У меня на руках умирала родственница не без симптомов Альцгеймера. И совокупляться на её постели, поверьте, не хотелось. Идя на спектакль, я был готов к серьёзному, честному разговору о болезни, о том, как жить с ней и с больным. То, что мне предъявили, показалось подделкой, игрой с чувствами ради хорошо ещё если неотрефлексированных попыток самовыражения, а то ведь просто развлекухи. Стыдно, что в этом согласились участвовать хорошие актёры. А автору желаю самой пройти в жизни подальше от этой темы, к которой она столь мало готова.