Дмитрий Крымов весело разбирается с прошлым. Поскольку сам он — художник, педагог и режиссер — плоть от плоти советского театра (сын выдающегося критика Натальи Крымовой и великого режиссера Анатолия Эфроса, рядом с которым сын дебютировал как сценограф), то и счеты к прошлому у него театральные. В первой части спектакля он демонстрирует захватывающий трюк: на наших глазах сперва оживает картина Бродского «В.И.Ленин в Смольном», в нее инсталлируется сюжет пьесы Погодина «Кремлевские куранты», затем они вместе — сюжет, картина и герои — трижды претерпевают метаморфозы. Ленин из канонического картавого в кепке превращается в забитое дитя, Дзержинский — в кентавра, Крупская — в домомучительницу, инженер, отказавшийся участвовать в ГОЭЛРО, недосчитается зубов, а другой со страху готов строить электростанции где угодно, хоть бы и на Волге. Дальше разворачивается потешный и бесцеремонный соц-артовский комикс по мотивам главных пьес советского театра. В одной из них, «Оптимистической трагедии» Вишневского, есть эпизод: старушка, у которой украли кошелек, указывает на одного из матросов — и его кидают за борт. Потом старушка находит у себя кошелек, и ее тоже бросают за борт. Вот и Крымов весело топит и идеологически выдержанную «Оптимистическую трагедию», и пронзительные «А зори здесь тихие», и оттепельную розовскую пьесу «В поисках ра­дости», которую, на минуточку, ставил сам Эфрос. В финале на сцену выбегает, смешавшись с героями Розова, толпа разных Симпсонов и Чебурашек. И взбесившийся «розовский мальчик», который в пьесе рубил мещанскую мебель, расстреливает их всех на радость тетке, выскочившей, образно говоря, из «Оптимистической трагедии», а буквально — из зрительного зала, с воплем, что у нее украли кошелек. «Жизнь невозможно повернуть назад», — поет подвыпившая тетка, пробираясь к выходу через трупы.

Казалось бы, тоже мне новость. Советская идеология, которой служил театр, демонтирована вместе с пролетарским государством двадцать лет назад. Между тем глядите же: мумия лежит на видном месте, история остается неотрефлексированной, прошлое пролезло в настоящее и крутит третий срок, а театр, законсервированный в форме советского учреждения, продолжает излучать советское сознание, как Чернобыль — радиацию. Так что операция по зачистке сцены, проделанная Крымовым, только кажется легкомысленной и запоздалой. Советскому человечеству еще смеяться и смеяться, прежде чем оно простится со своим прошлым.