Спектакль

Гоголь. Вечера. Часть III

По форме новая гоголевская саундрама Владимира Панкова походит на первые две. Так же, хотя и в другой пропорции, народные голоса мешаются с оперным басом, старинные инструменты — со струн­ными и медью; актеры поют и танцуют, выбивая ритм ногами, а хореограф сплетает их тела в затейливые узоры. На гоголевских хуторянках абстрактно-современный деревенский костюм, ставший уже униформой у Панкова: из-под ситцевых платьев выглядывают закатанные до колен треники, поверх платьев надеты шерстяные мастерки, на головах белые хусточки. В основе музыкально-драматической композиции все тот же Гоголь, на этот раз — повесть «Вечер накануне Ивана Купала», та самая, где в бедный хутор невесть откуда явился таинственный Басаврюк и соблазнил бедного работящего Петруся раздобыть денег на свадьбу нечистым способом; Петрусь добывает цветок папоротника, который приводит его к кладу, приносит в жертву злату невинное дитя, после чего у него напрочь отшибает память; за Петруся отдают желанную Пидорку, но он не видит и не слы­шит ничего вокруг, сидя на мешках с золотом и силясь вспомнить, откуда они взялись.

Более всего в этой истории режиссера интересуют обличья зла. Басаврюк, чей образ разросся до соблазнителя рода человеческого, является франтом в вечернем смокинге, закуривает «Мальборо», веером раскладывает пачку долларовой зелени. Бабам в их алюминиевые ведра он кидает по звонкой монетке, словно оплодотворяет их. Потом, переоблачившись в лиловую католическую рясу, причащает православный народ. Еще позже оказывается богатым женихом, за которого выдают Пидорку.

Панков не идет вслед за текстом, а, спровоцированный им, складывает свой собственный текст из пластических метафор: у него любовное чувство Петруся и Пидорки крушит здание их веры (эти двое ловят друг друга меж крестов, образовавших домики, и разрушают их ­не­нароком); тем женщинам, что понесли от золота Басаврюка, Петрусь перерезает пуповины; порка Пидорки по трагическо­му накалу посоревнуется с бичеванием Христа в рок-опере Уэббера. Режиссер и раньше растил на почве поэтичной гоголевской сказки душераздирающую драму, но это не вызывает вопросов — драма так драма; если что-то в его «Ве­черах» и возбуждает острое чувство, то это плохо сведенный звук. Звуковая партитура Панкова сложна и изощренна, но с ней стоило бы работать и работать, прежде чем она достигнет ушей зрителей. Часть актеров работает с микрофонами, часть — без, звук идет сперва из глоток, потом из динамиков, потом отражается от стен и еще раз бьет по ушам, в сумме звуки сливаются в нечленораздельную какофонию. Получается, что ноу-хау Панкова — его эксперименты со звуком — оказывается самым уязвимым местом его изобретательных композиций. Вот уж воистину саундрама.