Спектакль

Елена и Штурман

Пожилые персонажи пьесы Дмитрия Липскерова рассуждают о событиях 30-летней давности, когда Елена сбежала от Штурмана к другому, чтобы вернуться всего пару месяцев назад. Исполнителям Кристине Скварек и Константину Гаехо нет и тридцати, и больше всего их занимает ситуация. Как обычно в пьесах Липскерова, она неоднозначна. Вернуться-то мадам вернулась, но немедленно принялась изводить супруга. Сначала пытается споить, потом ставит капкан, подливает в чайник бензина вместо воды и пристраивает таз так, чтобы уж наверняка на голову Штурману. Кроме того, Елена отказывается от еды, панически боится разбить зеркало, запрещает отдергивать оконную штору и время от времени обрызгивает себя неизвестной жидкостью, извлеченной из портфеля. Штурман — существо тихое и безответное — наблюдает за всем этим с непониманием, ужасом, болью, отчаянием и, что совсем уж удивительно, с какой-то собачьей преданностью. Жаль его до невозможности. Но Кристина Скварек существует на сцене так, что обвинить ее героиню в чем бы то ни было нет сил.

Пожалуй, «Елена и Штурман» — это женский вариант «Кроткой» по Достоевскому, которую тот же режиссер Юлия Панина поставила в том же «Особняке». Там мужчина мстил женщине за ее благородство, тут женщина сводит счеты с мужчиной за его ничтожество. Там Кроткую, которая в сознании убийцы являлась блондинкой-брюнеткой из «Шоссе в никуда» Дэвида Линча, тоже играла Кристина Скварек, она возникала только на экране на заднике сцены. Так что можно не гадать, что кроется за оконной завесой, которая остается задернутой до финала. Разумеется, это экран. А на нем — лучшее, что было в жизни Елены: несущийся галопом конь, тот самый, на котором героиня-подросток каталась голышом ранними утрами. Женщина срывает шляпу и, тряхнув гривой роскошных волос, исчезает за экраном. Ей бы крикнуть на прощание: «Я стала ведьмой от горя и бедствий…», но это, впрочем, и так понятно.