
Юрий Бутусов поставил спектакль о чудовище по имени Театр. Чтобы ни у кого не осталось сомнения, Бутусов говорит об этом со сцены прямым текстом. Он вообще весь вечер на арене: открывает спектакль, закрывает каждое действие, а их четыре (и длится все больше четырех часов), пляшет как безумный и исполняет роль огня. Как и всегда, Бутусов собирает спектакль из впечатляющих сцен, нанизывая их на сюжет, как бусины на нитку. У него накипело за годы в театре, и теперь он высказывается сразу про все — про предательство (тщеславная румяная дурында Заречная предает Треплева не моргнув глазом), про воображение, которое хуже рабства, про страх собственной бездарности, в конечном счете про то, о чем Заречная говорит в финале: «Умей нести свой крест и веруй». Шутовской крест, опутанный иллюминацией, с самого начала торчал на заднем плане — но до финала казалось, что это не всерьез. Оказалось — еще как всерьез, хотя чеховский сюжет затоплен шутовством. Актеры не играют «Чайку», а играются в нее: входят в эпизод, перешагнув порог двери или вступив в черный квадрат, — и, отыграв, смешиваются с монтировщиками или наблюдают за коллегами. Это не просто тотальный театр — это еще и антология театра: атмосферные сцены сменяются истерикой, истерика тотчас же вышучивается; аллюзии на Аркадия Райкина сменяются самопародией, одну и ту же сцену играют на разные лады; а то вдруг артистка Дровосекова ни с того ни с сего принимается танцевать невероятный какой-то танец, и это «ни с того ни с сего» чрезвычайно органично спектаклю, в котором каждая вторая сцена поразительна, но без каждой третьей, в принципе, можно обойтись. Но есть по крайней мере четыре сцены, без которых никак. Когда Тимофей Трибунцев от лица Треплева спокойно и убедительно требует новых форм. Когда Денис Суханов в роли скользкого человека Тригорина плачет, говоря о писательстве как о смертном приговоре. Когда Треплев приходит к убеждению, что «человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души». И финальная, где Треплеву является Нина (лучшая, на мой взгляд, роль Агриппины Стекловой). Бутусов всегда к финалу приберегает самую сильную сцену. В «Чайке» финал звучит как контрольный выстрел. Только что три разных Кости самым веселым образом трижды стрелялись, повидавшись с тремя разными Нинами. В конце концов Тригорину — Трибунцеву является Заречная — Стеклова: изнасилованная театром, страшная, как сама смерть, клоунесса вдохновенно говорит о предназначении, терпении и вере. По идее, ее стоило бы показывать всякому, кто вздумал «отдать жизнь искусству». Как можно раньше. При первых признаках заболевания.

«Чайка» по-бутусовски в «Сатириконе»
Чувственно до головокружения, экспрессивно до одури, моментами фантасмагорично (так вот они какие, тараканы, проживающие в гениальной голове!), феерически многопредметно и ритмично-музыкально о сложностях творческого процесса, свободе/несвободе художника и одержимости театром, прежде всего. А уже потом — все это чеховское внутреннеконфликтное и идеалистически-бытовое. Противостояние поколений снято за ненадобностью. Четвертая стена — между зрителям и актерами — не то что убрана, она выломана, и сквозь обнажившуюся пробоину в зал вливается творческое закулисье и сопутствующая ему бутафорщина.
Персонажи этого спектакля, изображающие персонажей чеховской «Чайки», лицедействуют, как могут, меняются ролями, пробуют себя во всем разнообразии сценических жанров. И во главе этого сакрального действа он, вышедший на сцену режиссер, — Бутусов, похожий на бомжа, неистовствующий в своей творческой мастерской в приступе безграничной свободы.
Мощный, стильный, яркий, спектакль этот очень идет «Сатирикону», у театра с режиссером, похоже, идеально совпадающие художественная группа крови, резус фактор и весь прочий набор эстетических антител.
У Бутусова вышла действительно комедия, даже не трагикомедия, а комедийное представление с налетом трагизма. В зеркале сцены качели, похожие на удавки, или удавки, служащие качелями. Режиссер с легкостью достигает того самого эффекта, на котором так настаивал Чехов: персонажи нелепы и смешны в своих маленьких жизненных трагедиях.
Такой Нины Заречной я не видела никогда прежде: не утонченная, нежная жертва, а разбитная, уморительно властная дама с восхитительными рыжими волосами (конечно, Стеклова). Впрочем, весь подручный Бутусову актерский ансамбль хорош. Треплев (Трибунцев), истеричный интроверт, над которым режиссер постоянно подсмеивается, пожалуй, наиболее классический герой в этой меганеклассической постановке.
Наверное, спектакль не для всех. Уж очень... невероятная «Чайка».
Ближе к концу, по моим ощущениям, действие немного проседает, пробуксовывает, впрочем, четыре с лишним часа (четыре акта с тремя антрактами) проходят быстро, почти на одном дыхании.
«Чайка» — воистину бенефис Бутусова, в рамках которого он демонстрирует такое ошеломляющее количество вкусных находок, фишечек, приемов, что голова кругом. Всего этого буйства режиссерской фантазии хватило бы на десяток спектаклей, а он все не унимается, ставит так, как будто в последний раз, словно кому-то что-то доказывает. Но доказывает вещь очевидную. А потому хочется сказать: «Отдышитесь, уважаемый гений, мы ведь и так знаем, что вы можете многое, невозможно многое!»