Спектакль

Болеро

Вот представление пусть развлекательное, но не бессмысленное, к тому же располагающее как минимум двумя звездами. Первая звезда — печальная клоунесса Евдокия Германова, при появлении которой публика вздыхает: «наконец-то» (десять лет назад ее сравнивали с Джульеттой Мазиной, сейчас она больше походит на Джеральдин Чаплин). Звезда вторая — кровать производства Александра Боровского. Интерьер типового гостиничного номера — белая стена, двуспальное ложе, тумбочки по бокам — отползает по ходу спектакля вглубь сцены, заставляя кровать раздвигаться на манер телескопа. Эта кровать — и аттракцион, и метафора, и персонаж, играющий пьесу едва ли не талантливей актеров. На эту кровать совладелец некой компании Виктор укладывает партнершу по бизнесу Монику. Моника заманивает на еще теплые простыни государственного чиновника Милана. Милан шлепается с постылой женой, поддаваясь на ее комичные ухищрения, она — с пожилым жеребцом, и так далее, вплоть до того момента, когда история закольцовывается. Фокус в том, что иногда любовники меняются за кулисами, а чаще, как в цирковом фокусе (яйцо прикрывают платком, платок сдергивают — на ладони клоуна цыпленок), подмена происходит прямо в койке и абсолютно незаметно. Под простыню ныряют Милан и Марта — выныривают Марта и Томас, публика весь спектакль гадает, как устроен этот трюк. Другой вопрос — к чему клонит чешский драматург Павел Когоут («Нули», МХТ), заставивший барахтаться в кровати десяток пар и вынудивший режиссера Владимира Петрова сочинить полдюжины сценических эквивалентов половому акту. Когда бы Когоут хотел сказать, что секс есть орудие шантажа и добычи благ, спектакль длился бы не два с половиной часа, а раза в два короче. Но жаркое болеро длится и длится, во все более циклопической кровати все меньше занимаются сексом — все более говорят, все реже раздеваются — чаще стягиваю маски цинизма и обнажают одиночество. Последний дуэт — к чему, собственно, и клонил драматург — и вовсе доказывает существование любви до гроба, не прибегая к услугам сексодрома. К Виктору в тот самый номер, что снят был для встреч с Моникой, в момент смертельной для него опасности является его кроткая жена Анна. Территория ее любви раздвигается в этот момент до небосклона, кровать — напротив: стена и тумбочки ползут, поскрипывая, на зрителя, и кровать буквально сходит на нет. Выходит, что буквальное спаривание, по Когоуту, скорее служит аргументом против существования любви, чем ее доказательством. Ну убедили, убедили. Остался последний вопрос: почему бизнес-леди носит в рабочее время юбки длиной с носовой платок. Это не убедительно, даже если у леди роскошные ноги актрисы Александры Скачковой.