Спектакль

Наваждение

Два года назад в Театр Пушкина, унылое учреждение досуговой деятельности с гениальным месторасположением (Тверской бульвар) и легендарным прошлым, художественным руководителем был назначен Роман Козак. Придя в театр, он не сделал ничего экстраординарного. Он вел себя именно так, как вел бы себя любой здравомыслящий человек. Другое дело, что унылых театров в Москве навалом, а здравомыслящих людей — единицы. Козак позвал в филиал, что в Сытинском переулке, молодых режиссеров — Серебренникова, Чусову, Урнова, Огарева, Агеева. Они ставили — что их душе было угодно. Так Театр Пушкина выиграл сразу у всех театров, приглашающих всех этих молодых и борзых режиссеров поодиночке. Сам же Козак поставил там «Академию смеха» с Паниным и Фоменко и этой тонкой штучкой обыграл всех молодых режиссеров сразу. Если судить сегодня о филиале как о самостоятельном театре, то он будет едва ли не лучшим в городе. Но у крохотного филиала есть важный довесок — зал на тысячу человек, и если искать для этой публики собирательный образ, то нарисуется тетечка под пятьдесят: дети уже выросли, а внуки еще не пошли. Тетечки хотят смотреть истории про других тетечек. До сих пор Козак для них не работал. За два года он выпустил здесь два спектакля: «Черного принца» для интеллектуалов и «Ромео и Джульетту» для тинейджеров. Сегодня он ставит пьесу Александра Галина «Наваждение» — классическую историю для классических тетечек: проводница находит в сугробе мужика и узнает в нем свою первую любовь. Проводницу играет Вера Алентова. Перед премьерой я пошла к самому Козаку — узнать, что с ним сталось.

— Проходила мимо театра, вижу, на афишах в логотипе появилась надпись: «Театр был основан Таировым в 1914 году. В 1950 году был переименован в Театр Пушкина». Вы обратно переименовывать театр не собираетесь?

— Я хотел доску мемориальную повесить на здание к 2004 году, к 90-летию театра, но и то оказалось проблемой.

— А столетие вы тоже намерены встретить в этом театре?

— Я так далеко не загадываю. Я загадываю до первого ноября. Первого ноября премьера.

— И все же, у вас складываются отношения с театром?

— Да, это театр с хорошей атмосферой. Просто было бы прийти, шашкой махнуть и избавиться от части труппы. Но я вовремя, кажется, разобрался: в этом театре — не только в труппе, а и в службах, в цехах — есть непонятно кем охраняемая порядочность. И клацанья зубов, которым меня поначалу пугали, я не слышал, а может, у меня просто времени не было прислушиваться. Так что, если выживем, то в 2014 году я вас приглашу на столетие.

— Вы приводите в театр своих студентов из Школы-студии МХАТ. Вам нравится работать по-семейному?

— Да, но должны быть и разбавители, нужны сшибки, искры, необязательно всем говорить на одном языке.

— По какому поводу сейчас летят искры?

— По поводу «Наваждения», и мне это страшно нравится. Пьеса ведь только кажется простой. В ней нелепых поступков много, нелепых слов, логику персонажа сложно проследить, потому что все вытекает из логики женщины, которая к тому же любит до смерти. То есть она так залюбит, что от нее умрешь. Мы с Алентовой спорим, ищем, и поиски бывают довольно горячие, потому что Алентова — планета геосейсмически неспокойная. На репетициях почва под нами качается.

— К чему вы ее склоняете?

— Да она гнет туда же, куда и я, только по-своему. Да послушайте, я же прошел «Женитьбу» во МХАТе, я этого никому не пожелаю. Юрский, Невинный, Калягин, Тенякова, Гуляева, Гвоздицкий, Кашпур. Это же глыбы, они не просто в одной репетиционной комнате сходились — они по тридцать лет не виделись. После «Женитьбы» мне ничего не страшно в театре.

— Алентова будет смешной?

— Да, и ей это нравится.

— Еще она будет немного не в себе?

— Не то слово — она сумасшедшая, чумовая баба Зинка-проводница.

— И это ее устраивает?

— Я ей дал пьесу вечером, а утром она прибегает: «Это потрясающий материал, Роман, я хочу его». Она же умная, интуитивная; она понимает, что в этом есть поворот, а значит, есть шанс на успех. Галин сочинил ее в семьдесят каком-то году, пьесу начинал ставить Товстоногов, но ему это сверху запретили. Странная работа, она мне очень нравится, — может, я с ума сошел. Я же вижу у людей в глазах: «Галин? Да-а-а, пошел по наклонной человек».

— Ну а чего в этой работе сладкого?

— Это житейская история, по которой я лично соскучился, ведь даже если мы, режиссеры, берем историю, то накрываем ее своим взглядом. А просто рассказать историю мало кто умеет, потому что это самое сложное.

— Что будет дальше? Есть ли у вас стратегия?

— В прошедшее двухлетие было важно просто обратить на театр внимание. Кажется, что-то такое произошло, во многом за счет филиала. Мы работали как «театр культурного события». А теперь я хочу разобраться с репертуаром большой сцены. Сейчас выйдет Галин, в декабре — «Трое на качелях» с Фоменко, Паниным и Феклистовым. Потом Алла Сигалова поставит «Ночи Кабирии». Дальше «Сон в летнюю ночь» Нины Чусовой. Я поставлю одну эстонскую пьесу Яана Тяттэ. Идет разговор с Серебренниковым про «Федру». Юра Бутусов, вероятно, будет ставить. Есть у меня затея сделать Диккенса, «Пиквикский клуб».

— Два года назад вы говорили с отчаянием про то, что чувствуете себя частью пятна, которое выводят. Между тем у вас — театр, у вашего товарища Мирзоева — Театр Станиславского, тот самый, кстати говоря, театр, в котором и вы когда-то были главным режиссером. Что, теперь пришло ваше время?

— Я сейчас с Мирзоевым надрался на захаровском юбилее, и потом мы с ним еще полночи выпивали на Остоженке. Дай бог ему, конечно, удержаться там, но чтобы переломить ситуацию в этом театре, нужно лет семь потратить. А за это время можно разучиться спектакли ставить. Мы даже придумали в эту пьяную ночь сделать спектакль на двоих. Первый акт в Театре Станиславского, второй у нас — по ходу движения автомобиля.

— Где же будет буфет?

— Правильный вопрос. Во-первых, кто заработает на буфете? Во-вторых, ему хорошо, у него 480 мест, а у меня тысяча, и здесь директора точно не договорятся. Даже если у него будет аншлаг, что мне делать с пустой половиной зала?

— У вас зал больше и доходы больше.

— Вы слышали, что такое казначейство?

— Казначейство билеты печатает.

— С вами все понятно. Все петербургские театры уже перешли, а московские с 1 января должны перейти на систему, в которой существуют все бюджетные предприятия. Вводится казначейство. Все доходы театра направляются на единый бюджетный счет, и все планирование проводится через казначейство. То есть я смогу запланировать на сезон только два гвоздя, а если мне понадобится третий, то я уже ничего не смогу сделать.

— А если найдете спонсора?

— Все пойдет в казначейство, а мне в конце квартала скажут: «Спасибо, Роман, ты хорошо поработал, вот тебе премия». Чума, это шаг на тридцать лет назад. В Питере вышло в пять раз меньше спектаклей, чем было запланированно. Там обвал — и сейчас он придет к нам.

— У вас же на вторую половину сезона запланирована мегабюджетная «Кабирия».

— Ничего не мегабюджетная. Это не опера, не мюзикл — драматический спектакль. Ну Раймонд Паулс, ну радиомикрофоны, там петь нужно будет. Но в спектакле будут только базовые вещи, необходимые. Просто все привыкли работать в двух непроглаженных кулисах с дырками. Но что касается казначейства, то впредь таких спектаклей не потянуть.

— А что кроме казначейства вас в театре раздражает?

— Все бесит. Вчера разбирался с двумя артистами, которые выпили до спектакля. Я им говорю: «Вы же не Высоцкий и не Даль, смотритесь в зеркало». Все раздражает, начиная с двери входной, которую выкрасили в голубой цвет. Приезжаю, а здесь — как в ментовке.

— Это успокаивающий цвет.

— Вот мне и говорят: это цвет успокаивающий. Глупость раздражает.

— Вы когда-то были актером. Я слышала, сейчас вы восстанавливаете в театре-студии «Человек» свой первый спектакль «Чинзано», к тому же будете в нем играть.

— Да, в начале декабря мы его сыграем к 30-летию пьесы Петрушевской. Вот от чего по-настоящему страшно: спустя столько лет выйти на сцену.

— Актеры ведь получают сущие копейки. Что их в театре держит?

— Вот говорят: Козак привел в театр Фоменко. Да я много артистов в театр привел — молодых, неиспорченных, которые принимают эту общую беду, но при этом понимают, что нужно по-человечески существовать в этой ситуации. То есть веселиться. Это то ощущение веселья, которое было у нас когда-то, когда мы трешку одалживали до зарплаты — и были при этом счастливы, потому что — ну правда! — деньги были не важны. Но людям очень плохо. И мне от этого плохо. А зачем я занимаюсь всем этим?

— Действительно, зачем?

— Ха, я вам столько кайфов назову! Сочинить новую жизнь — это такой кайф! Сочинить на какое-то время и отвалить туда. А высший кайф — соавторство. Мне нравится, когда на репетиции — с Паниным, Фоменко, Феклистовым, с Алентовой, — возникает то же чувство, что и в любви. Режиссеры же — как волки: мы в стаи не сбиваемся и никогда ни о чем вместе не договоримся. Это профессия одиночек. А удовольствие в одиночку получать трудно, согласитесь, но когда люди на сцене фонтанируют вдвоем, втроем, впятером — это высшее удовольствие.