Фильм

Франкофония

Сокуров соткал кинополотно с помощью монтажа, используя свой цитатник из фотографий, картин, псевдо-документалистики, возможно намеренной имитации плохо снятой драмы о судьбе двух музейных кураторов — француза и немца. Мнение, заявленное вначале фильма о том, что фильм не получается становится возможным стержнем повествования. Зрителя, казалось бы, этим фактом заранее ставят в тупик, однако факт «неполучаещегося» фильма становится формообразующим для всей картины. Мы понимаем: за кадром, возможно, остался отснятый материал, который должен был бы стать тем, что мы видим на экране, но на самом деле режиссёр представляет перед нами свой рабочий стол. Весь фильм мы видим вещи со стола и из кабинета режиссёра, которые держат в руках, что важно — оператор часто снимает не пространство реальности, но пространство фотографии или картины, используя уже на статичном изображении ракурсы и движение камеры. Мы смотрим фильм, который, по сути, является приблизительным визуальным отображением идеи. Т. е. это в некоторой степени даже аттракцион — мы в голове Сокурова, а то что мы видим глазами на экране — материал который он собирал для фильма, который якобы «не получается», где подвижный видеоряд (не фотографии) — это просмотр режиссёром не смонтированного материала.

Единственное действие в реальности здесь — вторгающаяся в повествование постоянно обрывающаяся видеосвязь с кораблём-ковчегом, гружёным произведениями искусства, который и есть человечество, чей образ уже «внутри» Сокурова перекликается с неоднократно показанным Плотом «Медузы» Теодора Жерико.

В «Франкофонии» две вещи противопоставлены друг другу — люди с их насилием, гордыней, страхом, страданиями и непогрешимый мир искусства. Насилия, как и любых других человеческих страстей может быть много и в разных формах, но понять, что такое «страсть» (увидеть её!), мы всё равно можем только с помощью готовых образов, предоставленных нам многими и многими художниками — через фотографию, живопись, скульптуру, кино, музыку, да через что угодно. Всегда наше восприятие истории, событий и вещей не является истиной, т. к. субъективно, ведь создано оно уже накопленными знаниями и опытом. Музей — это коридор, где собрано то, что способно заменить наши чувства и мысли. Один Лувр может выразить знаками предметов культуры нас, и, кроме того, заменить наш человеческий, косный язык целой системой образов. Каждый имеет свой собственный словарный запас, но разве слова после человека остаются? После него остаются идеи и достижения. Вот у Сокурова вроде немного нелепый Наполеон, который как известно из истории сгинул в ссылке, но здесь он призрак. Причём призрак не на каком-то острове, а там, где осталось его Я. Тот Наполеон, которого мы наблюдаем во Франкофонии — симулякр, виртуальный, созданный предметами искусства, образ, его «бессмертие». Наполеон не изображённое красками, Наполеон — это его деяния, выраженные в собрании вещей, которые и есть ныне существующий язык ушедших цивилизаций и народов. Его империя выразилась там, в Лувре, потому что нет необходимости в земле, если весь урожай с ней вывезен, а она стала бесплодной. А вот фашизм смог лишь казаться империей. Наполеон завоёвывал, а Гитлер завоёвывал завоёванное и деятельность эта так характерна для XX века. Фашизм это тупик, т. к. является сплошным актом цитирования всего, порождённого человечеством когда либо — мыслей, эстетики, политики. Он не был и не мог стать империей, потому как был лишь попыткой изобразить империю, являясь по сути мёртвым языком, не имеющим своей системы образов. Например религиозное выразилось в средневековом искусстве, искусстве эпохи Возрождения, нерелигиозное выразилась в науке, но в чём мог выразиться фашизм? Он вобрал себя расовые теории; пропагандировал «истинные», по мнению Гитлера, традиции немецкого народа, выраженные в банальном почвенничестве; эксплуатировал имперскую эстетику античного Рима в архитектуре и символике, а также в обосновании политического курса; поставил молодое искусство кино на службу пропаганде, заимствовав эту идею у советской России; породил идею о «тысячелетнем Рейхе», извратив марксистскую теорию о конце истории. Но всё это уже было, т. е. середина двадцатого века является Франкенштейном, породившем своего монстра государственной эклектики, абсолютно не способного осознать своё место в истории и свою цель. Единственным выходом для этого нежизнеспособного монстра становится наречение себя сверхчеловеком — новым идеальным видом, чьё предназначение вычленить себя из окружающей среды путём уничтожения обычного НЕ-сверхчеловека. Но любое государство никогда не видит того, кто всегда над ним господствовал и будет господствовать — культура. Благодаря такому кино нам остаётся только осознать — мирские споры, снобизм и невежество, пропаганда, вера, войны, территориальные споры, обида, обвинения всех и вся кроме себя самого — всё это уже высказано, оценено и осмеяно искусством для нас, а то что мы ничему не научились у него показывает лишь нашу ограниченность и несовершенство, ведь культура, любая культура, лучше нас, а потому мы всё ещё не заслуживаем места в атакованном волнами ковчеге.

Ужасно претенциозное кино. Закадровый текст напичкан какими-то канцеляризмами и звучит по большей части невыносимо пошло и фальшиво. Спасибо, что всего полтора часа.

По-моему, основная тема Франкофонии - это любовный треугольник: человек (автор, Наполеон, капитан итд), ценности (не только искусство, все) и человечество (прекрасный народ).

Фильм наполнен метафорами и недосказанностями, что позволяет человеку-зрителю дополнить его тем смыслом, код которого он сам несёт. Фильм - катализатор, фильм - диалог, где автор-инициатор даёт тебе выговориться. Даже если тебе нечего сказать, смотреть стоит. И, да, картина о великом компромиссе между Я и Мы, который, в итоге, и есть искусство.

Ну, и ключевая фраза: Нечеловеческое это дело - искусство через океан перевозить. Очень многомерна в плане того, о чём выше писал.

Я понимаю, что ругать Сокурова - дурной тон, но "Франкофония" больше похожа на документальный фильм на канале BBC. Немного посмешил сам Сокуров, разговаривающий по скайпу с несчастным капитаном. Мысль фильма настолько прямолинейно бьет в лоб, что после просмотра он серьезно побаливал. Единственный интересный момент - это редкая военная хроника, я бы с удовольствием посмотрел только ее.

Наконец-то добрался до «Франкофонии» А. Сокурова. И сразу даю рекомендацию: этот фильм надо смотреть. И не только потому что, он войдет в категорию знаковых картин, которые смотрят не более одного раза, но зато потом бесконечно используют в доказательствах своей правоты – для критики как Кремля, так и госдепа. Фильм смотрится на одном дыхании. Смотреть картину необходимо на большом экране - она поглощает, втягивает зрителя в историю не просто города, не просто музея и не отношений отдельных людей, но человечества и дел рук его. Образы антагонистов – директора Лувра Жожара и нацистского куратора графа Метерниха, прописаны минималистски, но необычайно талантливо. Большой экран усиливает игру актеров – идеально, но без голливудского глянца, показаны лица, руки, перекладывающие бумаги, ретро-костюмы и германские мундиры с их сатанинской притягательностью, подмеченной еще критиками советской эпохи. Фильм более богат оттенками и уходит от депрессивности цветовой гаммы, скажем, «Тельца». Едва ли правы те, кто говорит о новациях режиссера в его «музейных» фильмах, например, о смешении прошлого и настоящего в одном кадре. Этот прием известен в отечественном кинематографе как минимум со времен «Операции «Трест». Автор кое-что заимствует из прошлого. Так, читая весь фильм закадровый текст, он вдруг в порядке, что ли, comic relief говорит: мол, потерпите, фильм скоро окончится. Как не вспомнить экранизацию «12 стульев»! Что до сюжета, то анонсированный рассказ о том, как были спасены шедевры Лувра, достаточно условен. Конструкция, согласно которой Метерних с помощью неких бюрократических процедур мешал свозу в Париж спрятанных по замкам коллекций, не выглядит убедительной, поскольку граф уже в 1942 году был отозван в Германию, а история его сменщика осталась за кадром. Режиссеру, вероятно, гораздо интересней с помощью актерской игры, диалогов, закадровых пояснений, подводить зрителя к мысли о том, что культурные люди всегда договорятся. При иных поворотах картины чувствуешь даже некоторый перебор и вспоминаются рекомендации падшего художника из фильма «Единожды солгав» о том, как надо рисовать комиссара: с одной стороны, как бы нимб вокруг головы, и в то же время - комиссар. И чем дальше идет фильм, тем больше хочется присмотреться к его героям на предмет наличия у них нимба. Но это если сюжет понимать буквально. Мне же представляется, что автор при всем сопереживании не желающему уж совсем коллаборационировать Жожару (кредо: я слишком француз) и уклоняющему от прямого мародерства Метерниху (охотно откликающемуся на обращение le comte) посвящает картину не столько им, сколько европейской культуре вообще и ее музеям в частности, роль которых стала так велика, что в чем-то побеждает логику войны. Хотя автор тут же язвительно цитирует тезис гитлеровской пропаганды, что, мол, несмотря на войну, европейцы - едины, поскольку настоящее зло на Востоке: большевизм. При этом диалектика (как я это понял) такова, что европейская культура, поднявшись так высоко, становится и тяжким бременем. На это указывает, ИМХО, проходящая через весь фильм красной нитью (белой лошадью) история крушения live некоего контейнеровоза с картинами из неназванного музея. Капитан Дерк (?), регулярно выходящий через Интернет на связь с Сокуровым, обречен, если не сбросит музейные шедевры в море; он не делает этого, и в результате судно гибнет. Напрашивается вывод: музеи в бурю могут тянуть ко дну, но сбросить этот балласт невозможно, это – цивилизационный выбор. Впрочем, Дерк всего лишь моряк, а режиссер, сидящий в своем кабинете в Москве, так увлечен историей Лувра под оккупацией, что даже не посматривает на трагедию в экране стоящего рядом компьютера.
Хотя «Франкофония» по определению про Францию, российский прокат ей уверенно не прочили. Но фильм пошел. Правда, для избранных: в зале было человек 20, но зато каких! Ни один не притащил с собой поп-корн, во время трейлеров многие вслух демонстрировали знание работ режиссера (замешательство моих соседей сбоку вызвал лишь вопрос, о том про кого фильм «Солнце»), а в процессе фильма живо, как перед телевизором, обменивались названиями проплывающих на экране парижских местечек и луврских шедевров (замешательство моих соседей за спиной вызвал лишь атриум Лувра, вероятно от того, что через него пролетел фашистский самолет: надо все-таки к людям помягше). Хотя «Франкофония» по определению про Францию, СССРу в короткой вставке, насыщенной ужасами войны, с кадрами блокадного Ленинграда, сообщениями о людоедстве и производстве гробов в Эрмитаже, достается по полной, да и завершается фильм не Марсельезой, а исковерканной мелодией отечественного гимна. Исполняется он долго, сначала на фоне красного броуновского мельтешения, потом – черно-серого. То есть, служит четким указанием на то, в какой части света для европейцев по-прежнему расположено зло. Пародийный гимн обрывается словом Fin. Оно и понятно. Ведь «Франкофония» по определению про Францию.