Фильм

Хиросима, любовь моя

Темы войны и первой любви переплетали многие. Многие! И они всегда очень точно, ясно, надежно, грамотно свиваются. Ведь это пики жизни и смерти. Причем часто так близки пики эти, что кажутся одним целым – двойной вершиной. Или двойной бездной…

Помните «Летят журавли»? Трепет первого чувства и досадная нелепица юной смерти неразрывны там. Правда, Вероника в фильме Калатозова не умерла. Она жива в финале любовью других, памятью о счастье, радостью победы и мира, пониманием, что они общие. Она с людьми. Где ее вопль: «Я умерла вместе с ним»? Где ее смерть, где ее пепел, где пустыня памяти, выжженная зноем войны? Ее война закончена, вина смыта. А ведь формально Белка – предательница («подстилка», как тогда говорили, тыловой крысы, «шлюха» - так ее назвал Н. Хрущев)…
Героиня фильма Алана Рене тоже. Полоумная шлюха. Преступница. Падшая. Грязная. Непристойная. Лишняя. Чужая… Полюбила, преступила и тем обесчестила достойное имя родного города.

Невер. Мал настолько, что ребенок может обойти его. Всего 40 000 жителей. Сен-Сирский собор, церковь святого Стефана XI века, триумфальные ворота в память битвы при Фонтенуа, железоделательный завод, фабрика сельскохозяйственных орудий, фарфор, фаянс и другие местные изделия, публичная библиотека, музей, минералогическая коллекция, холодные минеральные источники, сходные со Спа, река Луара, аптека отца, семейный дом… Это все «взлетело на воздух и потом осыпалось пеплом» в ее душе, все взорвано и уничтожено любовью одного немца. С тех пор она живет в руинах единственного уцелевшего строения – подвала памяти, в адском одиночестве собственной – личной – войны.
Личная… Как это? С собой? Наверное, это та война, что проникла под кожу, въелась в нее виной, стыдом, болью, смертью, потерей… Такая никогда не кончится. Вопрос фильма: больше она или меньше войны общей, внешней, той, что с армиями и солдатами, бомбами и могилами?..

«Невер, я сжигала тебя день и ночь в то время, как мое тело сжигало мою память о тебе…».

Она – актриса, снимается в кино о мире, а сама никак не может отпустить войну, похоронить отнятое ею. И даже нежданная любовь – продолжение этой войны, ее выплеск, вспышка памяти о ней. (Чувство к незнакомому японцу столь же невозможно, неосуществимо, нездешне-иноземно, как к немцу когда-то. Они зарифмованы. Этот фильм весь сплошная рифма). Любовь, осыпанная мельчайшими, как однодневная пыльца, сверкающими, как вечное солнце, испепеленными минутами несбывшегося, отнятого навсегда и всегда единственного счастья.

«Хиросима, любовь моя» о том, как неуместна, как всегда некстати любовь в мире, где возможна война. Как больна, как сиротлива, как мучительно неправа, недовоплощена… О ее незаконнорожденности, дерзости, почти преступности (написала это и подумала: словно о «Ночном портье» говорю).

Видимо, неслучайно после премьеры некоторые критики обвинили картину Рене в «сомнительной морали», безнравственности и даже в оскорблении памяти жертв Хиросимы (к слову, фильм был исключен из официального каннского отбора). Да, наверное, трудно понять и принять, что в кино этом как две равновеликие трагедии рассматриваются горе неверской девчушки, пережившей смерть любовника, и бедствие японского города, накрытого множеством солнц ядерной волны. 200 000 погибли за 8 секунд и один за миг. Рубцы на теле города, планеты и шрамы на двух – всего-то! – душах и сердцах… Его и Ее. Соразмерно это?
Но Рене выбросил математику прочь, все подсчеты, все измерительные приборы, все пропорции и резоны – побоку.

Да, одно ранение души, у которой отнято счастье, одно сердце, переставшее жить, для него равносильны и национальной беде, и мировой, если не космической. Он уподобляет то, как кричит душа, брошенная в одиночество, и как вопиет город, брошенный в пекло. Эти звуки похожи. И именно потому Невер – звук Ее имени, а Его зовут Хиросима.

Они СРАЗУ заметили и узнали друг друга, сразу обняли и поцеловали. Сквозь пепел прошлого, сквозь боли и горести всех, кого обожгло непосильное время, кто стал его золой. Да, этот пепел, покрывающий не столько тела Мужчины и Женщины, сколько души, эстетски красив, как эстетски ажурны, буквально изузорены Ее захлебывающиеся повторами монологи. Но он же и страшен, как смыслы их безнадежных реплик, как Ее крик в финале. Крик таков, что кажется, будто Она никогда его не прекращала, с того самого момента, как увидела скрючившееся мальчишеское тело у реки и укрыла его собой. Просто долгие годы кричала про себя, и Он первый и единственный, кто услышал, узнал это. Но потому и услышал, потому и понял, потому и полюбил, что носил похожий крик в себе. «Я встретила тебя. Я помню тебя. Кто ты?..». О, узнать друг друга им было несложно:

Как и ты, я знаю, что значит забыть.
Как и ты, я способна вспоминать и поэтому знаю, что такое забыть.
Как и ты, я забыла.

Я тот мужчина, что счастлив со своей женой.
Я тоже. Я та жена, что счастлива жить со своим мужем.

Я тоже… Я как ты… Рефрены фильма. Не знаю, может, это магия кино и только, но на крупных планах казалось, что герои схожи. Для меня это еще один штрих к параллелям столь же странным, сколь очевидным:
Невер как Хиросима, Франция как Япония, Европа как Азия. Ты как я. Как мир… весь, каждым уголком, каждой клеткой, каждой порой переживший/впитавший войну. И нет места, где бы не было больно. И нет устройства, которое измерило б, кому больней, и все объяснило.

- Я тихо звала тебя.
- Но я уже был мертв.
- Я звала тебя даже мертвого. Я кричала твое имя…

- Кто ты?

- Хиросима – это твое имя.
- А твое имя – Невер.

Дебютный фильм великого французского режиссера Алена Рене, к тому времени успешного и известного документалиста. Впрочем, это чувствуется, если еще не забыть про то, что «Хиросима, любовь моя» изначально планировался, как документальное кино про атомную бомбу в Японии, но потом превратился в кино условно игровое, построенное вокруг любви двух таких разных людей. Ее зовут Эль (Эммануэль Рива) – она французская актриса, которая снимается в Хиросиме для одного фильма. Он – местный архитектор Луи (Эйдзи Окада). Встретившись на остатках некогда прекрасного города, похороненного одним ударом и вынужденного жить новой жизнью, память о прошлом никогда не отпустит ни Эль, ни Луи, ни Хиросиму. Она – вынужденная играть не ту, кто она на самом деле. Он – будет строить дома, постоянно помня о том, как они разрушаются. Бетон и поэзия, любовь и руины, красота и смерть. А Рене, при помощи Анри Кольпи, который монтировал у него первые фильмы, тем временем придумал заодно еще и целую главу в учебник по киноязыку. Такие фильмы может и не просто смотреть, но именно такие фильмы двигают кинематограф вперед.

Рене со зрителем не любезничает, на сделки идти не планирует и кроит искусство так, как требует его понимание и видение кино. Он мешает в одной ступке эротику и хирургическую операцию по извлечению глаза, томные высказывания о вечной любви и мгновенное испепеление целого города, общую человеческую память о боли и смерти с отрывками короткой любви двух людей. Хиросима в фильме Рене – это не только и не столько город, пострадавший от ядерной катастрофы. Хиросим в фильме много – это и трагедия в Невере, это и личностные апокалипсисы. Все то, что меняет и оставляет рубцы на карте, рубцы на теле, рубцы на сердце. Хиросима – это его имя, а ее зовут – Невер.

Этот фильм изменил облик кинематографа может и не так, как Малыш и Толстяк облик Японии, но изменил его точно. Нет, лучше он его не сделал. Да и хуже тоже. Однако то, что сделал тут Рене практически никак не вписывается в общепринятые каноны французского мейнстримового кино того времени, что тут же дало повод многим борзописцам поднять повыше транспаранты и с улюлюканьем причислить режиссера к «нувель вог». Со временем пыл подобных высказываний, понятное дело, поутих – Алена Рене интересовали совсем иные темы, акценты и высказывания, чем представителей «новой волны», но осадок, как принято говорить, остался.

«Хиросима» - это цельное и сильное кино, которое довольно сложно препарировать. И не потому, что здесь задействованы нестандартные кинематографические приемы, а из-за того, что все элементы и слои фильма сочленены невероятно плотно и в общем контексте мы имеем практически неделимое кино, представляющее из себя нечто большее, чем просто сумма его составляющих. Постоянный, будто горный ручей, монолог героев, который мимикрирует под диалог, но на деле же всем понятно – это не актеры говорят, это сам фильм говорит, изливает. Причем сила и важность слова в творчестве Рене, да и этом фильме в частности, имеет весьма важную составляющую, не зря он постоянно работал с представителями «нового романа» - Дюра, Роб-Грийе, которые и сами по себе оставили свой отпечаток на облике не только литературы, но и кино.

Но, конечно, важен фильм и в стилистическом плане. Именно отсюда отталкивается любовь к использованию вклеек документальных кадров не для передачи информации, а для решения драматургических и эстетических задач. Причем поймут силу подобного решения не только земляки-французы, тот же японец Тэсигахара уже три года спустя возьмет прием на вооружение. Именно отсюда принято считать многие авторы «новой волны», в том числе и Трюффо, черпали ту самую «новую романтику», чуждую избитых клише и пошлых штампов, но зато оперирующую архетипами. Именно тут так точно и плотно использование вложение и наложение слоев повествования, понимания, семантики, что отделение одно от другого скажется болезненными ощущениями как для самой картины, так и для пытающего это сделать. И именно тут кинематограф становится на один уровень выразительности и важности с другими, более признанными видами искусства. Именно тут кинематограф перестает рассказывать историю, массировать точки удовольствия или дидактически пересказывать учебники. Кинематограф тут творит новые драматургические формы и доказывает собственную самостоятельность, как независимый, полноценный инструмент в руках талантливого автора.

1959 год для зарождавшейся Французской Новой волны был по-настоящему знаменателен двумя дебютами: Жан-Люка Годара, "На последнем дыхании" которого говорил о всякой невозможности жить, любить, творить, попутно сжигая до пепла, вытравливая щёлочью операторского хаоса привычный кинослог, даже память о нём; и Алена Рене, чья "Хиросима, моя любовь", едва ли не радикальнее видоизменяя закосневший и академичный киноязык, ту же тему невозможности жизни и любви(впрочем, герои Рене отнюдь не бунтари и не мытари собственного же бытия) поместила в прямой исторический контекст, в саму гущу реальности ядерной атаки на Хиросиму. Причём более чем очевидно, что фильм этот плод не только Французской Новой волны; поэтическая и историческая рефлексия дихотомии Рене-Дюрас оказывается в тотальной аддикции от дихотомии Синдо-Масумура.
"Двадцатичетырехчасовой роман" - таково дополнительное название этой ленты, снятой по сценарию Маргерит Дюрас, для литературного и кинематического искусства которой тема забвения /незабвения и неотрицания является главенствующей. Практически номинальный сюжет фильма облачается в меланхоличный метанарратив, напоенный горьким нектаром политики, поэтики, патетики, а множественные воспоминания героев ленты становятся и зрительскими в том числе; сюжет концентрируется в герметичных пространствах, весь киноязыковой функционал не столько техничен, сколь музыкален. В мажоре, а не в миноре. Математически отмеряя каждый кадр, Рене работает пристрастно, уделяя внимание даже мелким деталям, неброским на первый взгляд фразам - в ленте все важно, совокупность идей, мыслей и киноязыковой полифонии. Камера Мичио Такахаси и Саши Вьерни в "Хиросиме..." не объект, а субъект кинематографического пространства, третий герой, что неотступно следует за персонажами; она не наблюдатель, не созерцатель, но исповедник в этой оптимистической трагедии из тех, где пыль веков и быль времён идут сцепившись рукавами...
"Хиросима, моя любовь" - это концентрированный сгусток жизни того что есть и было, не того что могло бы быть или вовсе не было, не сна и яви, несостоявшихся реинкарнаций, роковых прокрастинаций и невоплощенных трансформаций, как "В прошлом году в Мариенбаде". Впрочем, основной лейтмотив всей дилогии, что искусно взаимодополняет и взаимообьединяет друг друга, синонимичен: обреченная, невозможная любовь, которая чересчур коротка и слишком тяжка, чтобы быть даром; это чувство, родившееся в купели невыносимой боли, существует не благодаря, а вопреки. Это не любовь-преступление, как у Маля в "Лифте на эшафот" и не любовь-искажение, как у Годара. Для героев "Хиросимы..." любовь - это искушение и изнурение, исступление и исцеление, тогда как вся жизнь потом - вечное искупление и вечное же возвращение, а смерть, пожалуй что само избавление от этих неисходящих мук, этой пытки томительными воспоминаниями на залитых ливнем солнечных лучей улицах Хиросимы. Нет, не надо забывать, надо помнить что тогда здесь случилось, потому как беспечное забытье равносильно смерти, равносильно тотальной утрате своей идентификации. Для героя Эйдзи Окада спасительное беспамятство будет значить предательство своих близких, тогда как для его возлюбленной война как напоминание о грехе, это её клеймо, печать, её проклятие.
Для режиссёра, снявшего антифашистский памфлет "Ночь и туман" память и время стали краеугольными камнями в фундаменте всего его кино-, и мифотворчества. Но при этом, в отличии от короткометражных документальных опытов Рене и некоторых его поздних работ в "Хиросиме..." мысль политическая и социальная идет скорее фоном, как необходимое метатекстуальное и концептуальное дополнение к истории внутренней борьбы прошлого с настоящим. Но при этом параллельномонтажные вставки кадров последствий Хиросимы, играющие на резчайшем и жутчайшем контрасте личного и исторического, одной любви и большого горя, нужны режиссёру дабы показать тот вселенский неизбывный ужас войны, что нельзя забывать. Если безымянные, сугубо абстрактные герои "Мариенбада" терзались неисполнимостью вспомнить то, что было не так давно, то Актриса и Архитектор (концепты человека созидающего) мучаются в экзистенциальных и имманентных конвульсиях невозможности забыть, избыть из самое себя то прошлое, что в настоящем служит им укором и приговором на вечность. Неслучайно Рене будто уравнивает героев в их тягостном существовании, ад немецкой оккупации, в которой героиня Эммануэль Рива была дамой гарнитурной, её плоть покупали и продавали, оккупировали ее так же, как землю, зарифмовывается с адом Хиросимы.
Для Рене, между тем, деяния демократической империи США в Японии и немецкой бешеной овчарки, остервенело обгладывающей кости Европы, через призму судьбы героев ленты оказываются одинаково деструктивными, отбирающими жизнь, счастье, все что делает человека не бледной тенью самого себя. Да и кажется, что нет случайности в том, что Ален Рене и Маргерит Дюрас сделали свою героиню именно актрисой, не синефильства ради, но ради возможности для нее бежать в мир химер, играть несуществующих людей, чтобы потом лишь единожды разоблачиться. Рене наделяет своих персонажей внятной предысторией, лишает их маскировочной и маркировочной сути.
Хиросима - Невер. Еще одна рифма в контексте фильма. Японский город, где произрос ядовитый ядерный гриб, город-могила и град-феникс, простивший своих палачей - и город французский, в свое время атакованный самими же союзниками, город-храм, город-ристалище, город-святилище. Невер что так созвучно Пустоте, Ничто - оттого в героях ленты столь много очевидной свободы. Ничто - это прошлое героев ленты, а бытие hoc est quod, именуемое чистым - оно и есть само их настоящее. В триединстве Прошлое-Настоящее-Будущее именно последнее режиссером непрояснено, поскольку оно еще не сотворено для героев фильма. И непостижимая память их, её острые осколки, как у Жорж Рибемона-Дессеня, "Перелетают с пальца на палец, И на кончике каждого пальца Зеленая ящерка будущего Пожирает мушек сердца".

Фильм «Хиросима, моя любовь» увидел свет ещё в те первобытные времена, когда люди в продуваемых кинозалах кутались в шкуры мамонтов. В восточной части европейского континента эта лента шла несколько тысячелетий подряд, посему я и застал её в кино. У моей мамы была шкура искусственного мамонта, а может быть, пещерного медведя. Этого я по малолетству не помню, но такой мех на закате второго ледникового периода не грел. Заснуть не получалось, я ныл, но, схлопотав пару тумаков, растёр сопли на своём полуобезьяньем лице и уставился в экран. Несколько кадров из этого странного кино запали в память, и спустя вечность я его пересмотрел. Нимфоманка, пережившая атомную бомбардировку, не может быть с мужчинами больше одного дня. Любовь невозможна в мире, который уже познал ад. Безжалостно, безысходно… Взято с сайта StrangeFilm.org

Не могу сказать, что фильм на грани гениальности - нет. Черно-белый фильм, подчеркивающий некую обреченность героев и самого города, пострадавшего от человеческой жестокости.
Главная героиня застряла в прошлой любовной истории и пытается возродить ее вновь, не замечая, что время изменилось и место тоже.
Некий сеанс психотерапии, который дает ей японский любовник.

Я немного подустала от крупного плана и излишней натянутости игры героини.

Но в целом, я не пожалела о просмотре и поставила галочку - просмотрено.