Фильм

Примесь

Маразм. Даже не знаю, что меня больше расстроило - потраченный впустую вечер или артхаусные трусы, которые из страха потерять свою "необыкновенность" продолжают называть туалет современным искусством.

Это, конечно, очень красиво снятая и действительно талантливо озвученная, но все-таки абсолютно непроходимая херня.

Попытка снять кино в стиле Терренса Малика, но со словами. Да все те же кадры, крупно взятые лица...свиней/людей, странная но качественная озвучка, бессмысленные действия героев. И, собственно все так же никак. Особенно ведущая идея - "свиньи - это наше все".
Не стоит: Ни смотреть, Ни снимать.

Это была обычная история любви. Мальчик встретил девочку, вспыхнула искра, от которой вмиг разгорелся всепожирающий, всепоглощающий, всеуничтожающий огонь страсти. Но не все так обыденно и просто. Это была необычная история любви, замкнутая в клаустрофобическом микрокосме. Его звали Вор, и он действительно воровал. У нее вообще не было ни имени, ни прозвища - просто девочка, но одна из миллиона. Четыре цикла, обреченные на всевечное повторение, ад первой любви, моментами превращающийся в рай, а иногда в чистилище. Это вообще не была история любви.
Вторая по счету полнометражная режиссерская работа одного из самых ярких представителей американского инди-муви, мультиинструменталиста Шейна Кэррата, слава к которому в узких зрительских кругах пришла в 2004 году после выхода амбициозного микробюджетного дебюта "Детонатор", в прямом смысле взорвавшем закосневший мир современной и социальной, и научной фантастики, фильм "Примесь" 2013 года, премированный спецпризом Сандэнса, едва ли относится даже к типическим представителям американского независимого кинопространства, в котором ныне мамблкор стал царем всех гор.
Очищенная от любой жанровой принадлежности, беспримесное по своей взрывчатой стилистике и бескомпромиссное по отношению ко всем зрителям, картина Кэррата лишь поначалу демонстрирует стремление быть как все, искусно притворяясь реалистической мелодрамой, в которой, впрочем, не обходится без конструирования метафорических вавилонских башен, ибо герои безымянны, заточены в чертоги условности и воспринимать их зритель должен не как живые человеческие типы, а как воплощенные метафоры всего людского бытия, подчиненного не законам логики, а всему потустороннему, иноприродному, трансцендентному. Жанровый вектор картины искривляется, мелодрама очень скоро становится крайне затруднительной для понимания фантастикой, нарративные циклы скручиваются в спираль, а "Примесь" превращается в умеренно претенциозное, но фактически воплощенное чистое кино, с размытой жанровой конвенцией. Мерять "Примесь", которая является не то продуктом галлюциногенного брожения, не то сложносочиненной притчей об утрате смысла жизни и крахе всех социальных конструкций, связывающих людей между собой окровавленной пуповиной, привычными категориями априори нельзя. Кэррат вступает на семантическо-синематическую территорию и Дэвида Линча, и Андрея Тарковского, и Терренса Малика, и чуть ли не всей "новой французской волны", и кажется подчас, что фильм буквально утопает в чужеродных аллюзиях, но это обманчивое впечатление. Кэррат, искусно переработав и переосмыслив все прошедшие кинематографические веяния, создал нечто столь аутентичное, что вписывать "Примесь" в привычную жанровую разноголосицу едва ли стоит. По факту - фильм является и в чем-то негласной экранизацией романа «Уолден, или Жизнь в лесу» Генри Дэвида Торо, ибо множественные отсылки к этому произведению в фильме видны и невооруженным глазом. Для Кэррата - это настольная книга, его Библия, катехизис, и невозможно ни понять, ни просто принять "Примесь" без учета творения Торо. Образы, давящие своим чрезвычайным, воистину чрезмерным обилием, становятся во главу угла фильма, в котором сюжет как таковой становится даже не второ-, и третьестепенным. Свиньи, люди, орхидеи - кажущаяся маловразумительной сюрреалистическая каша вскоре обретает черты явственного умозрительного повествования. Однако если гармония в книге Торо была не сиюминутной, а вечной, то в "Примеси" и сам путь к духовному успокоению, усмирению, и само это ощущение - вселенской целостности и единения Мир-Человек-Мир уже кажется чересчур быстротечным. Кэррат рушит мечту о любой гармонии, которой просто нет места в этом мире.
В картине в равной степени есть как откровенно броская, на грани и за гранью китча, эстетика, созданная ради нее самой, изобретательная и полная вкусовых полутонов форма, которая как влитая в саму философскую сущность ленты; однако в погоне за формой Кэррат не теряет нить содержания, обволакивая фильм в теплое одеяло взрывных образов, чтобы к финалу зритель достиг и Истины, и Катарсиса. Но что есть эта Истина? Жизнь бессмысленна, подточена червивой червоточиной, мир на грани распада, а любовь уже не способна никого спасти? Или Истина находится где-то посередине, между этим наслоением образов. Истина, которая ускользает от большинства, ибо для ее постижения необходимо просветление.

"примесь" - это прежде всего эмоции. многослойное повествование, где слова, музыка и видеоряд стремятся обогнать друг друга в выразительности. само пространство фильма, если так можно выразиться, настолько разреженное, что некоторые сюжетные перипетии приходится дорисовывать в своем воображении по отдельным мазкам взглядов, слов и расфокусированных картинок, хотя в целом история вполне логична и даже материалистична. это фантазия автора - да, странная и на грани с потерей адекватности, - но в рамках придуманной им реальности герои живут, страдают и радуются в соответствии с происходящими с ними событиями, им сочувствуешь, за них переживаешь.