Спектакль

Зима

Под названием спектакля в рамтовской программке написано: «Повесть о настоящих…»; подставить свои слова предлагается нам с вами. О настоящих ли солдатах, околевающих на морозе при исполнении, или о настоящих пацанах, которым стыдно обниматься, даже когда хочется согреться, — бог знает, что имел в виду режиссер Александр Огарев, когда ставил пьесу Евгения Гришковца. «Зима» — фирменные для Гришковца разговоры ни о чем и обо всем сразу, нанизанные на сюжет о замерзающих в лесу солдатах. Многие эту пьесу читали, немногие — те, кто лет шесть назад застал спектакль Виктора Шамирова с Гаркалиным и Паниным, — видели на сцене. Тогда Гришковец был еще в новинку и вызывал такой энтузиазм, что постановка Шамирова, где на большой сцене, среди надувных декораций патентованные звезды играли не столько гришковцовских пареньков, сколько покровительственное, снисходительное к ним отношение, — эта постановка скоро окончила свое существование. У спектакля Огарева не в пример больше шансов. И не по той причине, что он тоньше чувствует Гришковца или лучше к нему относится. И не потому, что у Огарева амбиции куда скромнее: его спектакль идет на крохотном пятачке под самой крышей Молодежного театра, где тридцать человек в зале делают аншлаг. Надо видеть спектакли Огарева (к примеру, «Стеклянный зверинец», который играют тут же), чтобы понять, что пьеса для него — не инструкция по применению актеров, а сценарий для игры. Ученик Анатолия Васильева — тоже с хвостом на затылке, та же скорбь в глазах, — он вынес из мастерской Васильева не привычку к тяжеловесным умствованиям о сакральных «вертикалях», а умение конструировать игровые модели — то, чем Васильев занимался в пору «Шести персонажей». И даже если отдельные роли в этой игре неочевидны (они, как швы в костюме, и не должны быть всем видны), то уже само пребывание людей на сцене, их отношения, а не слова имеют смысл. В таких спектаклях не за ходом мысли — за игрой интересно следить, за актером. В нашем случае — за Ильей Барабановым и Алексеем Розиным, в своих белых маскхалатах похожими не то на медведей, не то на клоунов. За Дарьей Семеновой, блестяще дебютировавшей в этом театре Таней в одноименной арбузовской пьесе. В «Зиме» она Снегурочка, колдунья в балетной юбке и бисерной шапочке индийской танцовщицы. Это по ее воле хрустит снег, это не воздух от мороза звенит, а она помахивает колокольчиком и тоненько смеется, заманивая людей в сказочный синтепоновый лес. Оборачивается то школьницей в фартуке, то девушкой в пальто, то мамашей в бигудях. Увидев такое, парни стягивают маскировку и как есть — в школьной курточке или в джинсах — вступают с ней в игру. По сюжету эти сцены — воспоминания, которые греют солдат в снегу. В спектакле — интермедии, капустник, клоунада. Но не наваристая клоунада цирковых коверных — тонкая, ажурная, какую теперь можно увидеть разве что в полунинском «Снежном шоу», какая встречалась прежде в спектаклях «Лицедеев». Собственно, именно это слово — «лицедеях» — лучше других встает на место многоточия в подзаголовке.