Рецензия Афиши
К эксперименту принято относиться как к делу необходимому, но раздражающему, а то и попросту неприятному. Сергей Женовач и «эксперимент», на первый взгляд, никак друг с другом не вяжутся. Но только на первый взгляд. Все дело в том, что спектакли Женовача в высшей степени приятны. Его актеры словно сошли с портретов лучших времен. Их дивный театр на Таганке — роскошь в раме выдающейся скромности. В их спектаклях прекрасные люди соревнуются в великодушии, зароняя в зрителях надежду, что и они не такие уж ничтожества. Отменяет ли удовольствие, которое доставляют эти спектакли, тот факт, что это новаторские вещи? На мой взгляд, нет. Вспомнить «Три года», сыгранные лежа, в отсутствие какого бы то ни было внешнего действия. Или Диккенса, которого вообще не играли, а исполняли, читая по книгам и изумляясь прочитанному. Сделанная в том же жанре «Жизнь удалась» получила «Золотую маску» в номинации «Эксперимент», а вся-то разница в том, что «Жизнь удалась» — это мат, мизерные герои и театр в подвале, а «Битва жизни» — прелесть что такое. Но оба фиксируют один и тот же факт: представления о добре и зле, которые служили системой координат для классического искусства, больше не описывают реальности и человека. В идиллическую историю Диккенса не могут вжиться даже актеры Женовача: выглядя не от мира сего, они все же современники героев Пряжко.
«Записные книжки» — еще более радикальный опыт, в нем Женовач и вовсе отказался от истории. Широкая веранда, длинный стол, за столом люди. Мужчины произносят тосты, женщины уводят их танцевать, оставшиеся обсуждают женскую глупость. Дамы возвращаются — и речь заходит об артистах, вере, смерти. В основе записные книжки Чехова — сплав замыслов, заметок, подслушанных фраз, собственных сентенций — та магма, из которой еще только предстоит родиться «Вишневому саду» и «Трем сестрам». Женовач создает из них не новую пьесу, а чеховскую ситуацию: люди едят, пьют, носят свои пиджаки. Из праздной болтовни в начале соткалась, потом истончилась, обнаружив свою абсурдность и обреченность, материя жизни. Поверх этого неявного сюжета читается другой: эволюция Чехова — драматурга, родившегося из газетного рассказчика, изменившего ход театральной истории, засахаренного в элегической мхатовской манере, позже заново прочитанного как абсурдиста. Этот сюжет включает не только Чехова, каким он был на сцене, но и Чехова, каким он будет, когда театр окончательно откажется от пьесы, и от чеховской тоже, но вряд ли от самого Чехова.
В финале терраса с людьми уплывает под сцену. На ее крыше обнаруживается актер в рубахе до пят. Это Студент из одноименного рассказа — мятущийся молодой человек, который рассказал двум деревенским бабам про ту ночь, когда Петр трижды предал Христа, и бабы расплакались. Моих коллег финал этот страшно раздражил. (Значит, и Женовач умеет раздражать, кто после этого скажет, что он не экспериментатор?) Но ведь что правда то правда: из всех историй самой незаезженной и способной тронуть осталась история Христа. Но вжиться в нее не смогут даже актеры Женовача. А посему — долой истории.
Отзывы
Очередную дань СТИ минувшему чеховскому сезону, «Записные книжки», иначе как цитатником не назовёшь. Текст спектакля составлен из вырванных из контекста отдельных фраз, афористических заметок на манжетах, сюжетных заготовок, монологов и кратких диалогов, принадлежащих перу Чехова или других авторов (копирайт проговаривается), не стыкующихся между собой в нечто целое. Их бросают друг другу и в зал условные персонажи, обозначенные в программке, например, как «вумная дама», «дама-драма», «коллежский асессор», в которых узнаются чеховские типажи из «Чайки», «Сестёр», «Сада». Почти вся труппа с удовольствием играет в «мерлехлюндию», как обозначен жанр винегрета, заставляя зрителя, как всегда, чувствовать себя вовлечённым в их симпатичную дружную компанию. Действие, а точнее, чтение происходит в тесной деревянной беседке со светлыми занавесками, старомодной лампой и венскими стульями, выдвинутой на авансцену. Когда публика начинает входить в зал, актёры, человек двадцать, уже сидят в ней за длинным столом – едят, пьют, негромко переговариваются. Банкет – одновременно и празднование дня рождения актёра Василиска Африканыча, и поминки по чьему-то дяде, и свадьба юных новобрачных. Собравшиеся произносят тосты, напиваются, уходят танцевать в тёмную глубину сцены, поют романсы под гитару – и развлекают друг друга короткими анекдотическими байками и сентенциозными заявлениями. Темы для обмена репликами самые разные – женщины, актёры, любовь, брак, дети, иногда их разбавляют философией посерьёзней – о будущем, счастье, вере, загадочной русской душе. Мимо говорунов время от времени проходит путник, не задерживаясь надолго – видимо, ходит кругами, но хотя бы не занимается праздной болтовнёй. В конце первого действия герои уходят из зала есть мороженое, зовут за собой и развлекают в антракте – из холла слышатся аплодисменты и пение. Со стола исчезают тарелки и бокалы, теперь он весь усыпан красными яблоками, с потолка время от времени живописно капает, чтобы начать второе действие роскошным дождём. Спасаясь от него в беседке и решая выпить чаю, уже знакомые лица возобновляют беседу, словно никогда её и не прерывали. Так за три часа сценического времени ничего и не происходит, и хоть иногда становится смешно, а местами – даже очень смешно, к концу спектакля постепенно назревает не скука даже, а нетерпение: когда закончится эта словесная игра, которую можно продолжать бесконечно? Под занавес беседка плавно опускается под сцену, её крыша оказывается на том же уровне, на котором ранее был пол; на ней спит, свернувшись калачиком на голых досках, юноша в длинной белой сорочке. Проснувшись, он с пафосом, как проповедь, прочитал рассказ «Студент» целиком, после чего беседка поднимается на прежнее место – и эстетическое удовольствие от качественного актёрского исполнения мешается с лёгким недоумением: Чехов – не религиозный автор! Разыграть под живую музыку не произведение, а фактически черновик – конечно, интересно, но что наш Антон Павлович – это больше, чем тот самый востребованный драматург, к которому все привыкли, – уже давно не новость для театрального мира, к тому же получилось наоборот: узнавание кусочков прозы может заставить думать, будто в Чехове не осталось ничего неизведанного. Хочется острее почувствовать, почему эти записные книжки нам нужны (а они нужны безусловно), почему жизненные реалии, замечаемые и используемые Чеховым, связаны с нашей современностью, как костёр, у которого грел руки апостол Пётр, связан неразрывно с тем костром, у которого грелись деревенские вдовы.
20.11.2010
Комментировать рецензию
смотрел сразу после дяди вани, который только что получил золотую маску. так что впечатление несколько смазано.
спектакль очень сильно затянут и слишком много текста, я бы попытался как-то его сократить. первая часть еще ничего - удалось найти какие-то драматические ходы (хождения какого-то кадра с чемоданом, танцы, водка и пр.), но цитаты не запомнились, не были убедительны.
вторая часть откровенно провальна. в чем смысл эксперимента, если актеры не играют, не совсем понятно. при чем здесь христианство также непонятно. чехов про реглигию никогда не писал.
Хотите вечер философских рассуждений? Смело идите в СТИ на спектакль "Записные книжки". На протяжении 3-х часов будут почти монологи на тему мужчин и женщин, мужа и жены, искусства, веры и религии, путешествий, проблем отцов и детей, прошлого и настоящего. А в финале будет апогей мыслей одного актера.
Я не хочу сказать, что постановка мне не понравилась, но даже мне - любителю подумать, было тяжело воспринимать и анализировать непрекращающийся поток умных фраз. Но я честно записала пару цитат:
🔸Хорошо там, где нас нет. В прошлом нас нет, и нам кажется, что там прекрасно.
🔸Без мужчин женщины становятся бесцветными, без женщин мужчины становятся глупее.
Финал был предсказуем - собрать воедино все мысли и поставить точку, которая будет для каждого своей. Ведь жизнь для каждого из нас своя и проживает он ее по зову своего сердца 🎭
P. S.: И, конечно же, актеры СТИ были с нами на протяжении всего вечера, ходили в буфет и танцевали вальс в антракте 😊
Уже после 15 минут просмотра создалось ощущение, что театр натягивает зрителю на голову грязный вонючий сапог и при этом кормит грязным мылом.