Балет

Ярославна. Затмение

Этот "балет" даже до уровня эйфмановской вампуки не дотягивает. Собственно балета там и нет — это какие-то уроки физкультуры и массовая игра с реквизитом наподобие пластических импровизаций и школьного "контемпа". За три часа времени хоть сколько-нибудь приличный танец длится не более 3 минут (вариация Дива). Благодаря безумной фантазии художника-костюмера одетые в трусы и шлемы дружинники всю дорогу бьются/гуляют с одетыми в апаши половцами, из-за чего все массовые сцены напоминают битву прыгающих с шестом игроков в американский футбол с американскими же индейцами. Честно говоря, зная работы Варнавы ожидалось что-то хоть как-то поприличнее. В буклете к премьере Варнава что-то там упоминает про Килиана и Форсайта и как он их перерос, но даже самый глупый, омерзительно плохо поставленый номер из последних Dance Open будет на голову выше той развесистой клюквы, которую Варнава нарассаживал вчера в Мариинке. Единственное объяснение тому, что это поделие так кучно понапихано в афишу на этот и следующий сезоны — желание Гергиева вспомнить музыку Тищенко. Оркестр — единственная часть, за которую не было стыдно, хотя сама музыка тоже что-то щедриноподобное и далеко не торт с кремом.

Удивительное сочетание многодейства и монотонности. Несколько соседей покинули зал уже после первого акта. Я же не смогла досидеть второй акт.
Имитация всадников в трусах, несуразность костюмов со странной для 12 века цветовой гаммой, оранжево-фиолетовой, вызывает ассоциацию присутствия на детском утреннике. Но во втором акте были представлены такие сцены, что начинаешь недоумевать, нет ли ошибки в заявленном возрастном цензе - плюс 12.
Ну нельзя так глумиться над историческими событиями.

Возобновлённая версия балета Бориса Тищенко в хореографии Владимира Варнавы («Слово о полку Игореве», Мариинский-2, 15 июля, дирижёр Валерий Гергиев, в главных партиях — Юрий Смекалов, Злата Ялинич, Григорий Попов) оставляет двойственное чувство: усталость от двух часов вялого сценического действия и недоумение от смысловых решений постановщика.

Хореографически спектакль скорее подтверждает давнюю претензию критиков к этой редакции — танца здесь минимум, движение сведено к пластическим этюдам и манипуляциям с реквизитом, которые редко складываются в осмысленный рисунок.
Унылости и без того несложному действу на сцене добавляет и образный ряд, выбранный авторами для трактовки древнерусского сюжета.

Особенно показательна сценография одного из ключевых эпизодов: на сцене появляется скелетообразная фигура трёхголового ящера с распластанными крыльями — крайние головы обращены в стороны, средняя занимает положение, отчётливо имитирующее корону. Композиция настолько близко воспроизводит силуэт государственного герба России, что случайностью это выглядеть не может; вопрос лишь в том, было ли это сознательным высказыванием постановщика или простой небрежностью в выборе визуальных ассоциаций — но в любом случае решение выглядит по меньшей мере неуместным для сцены академического театра.

Не меньше вопросов вызывают образы Игоря и русской дружины. Игорь представлен не трагическим героем, а гротескно странным человеком с надломленной психикой — трактовка, доведённая до откровенно уничижительной подачи. Сцена, где дружинники «по кругу» обращаются с половецкой пленницей, лишает персонажей какой-либо человеческой сложности и превращает их в собирательный образ насилия — без исторического, драматургического или музыкального обоснования такого решения. При всём уважении к праву режиссёра на трактовку первоисточника, здесь она выглядит не художественным высказыванием, а произвольным очернением.

В сухом остатке: спектакль, который и без того страдал от дефицита танца, дополнительно отягощён образными решениями, которые трудно назвать нейтральными.
Музыка Тищенко и оркестр Гергиева заслуживают лучшей сценической судьбы.