В «Табакерке» играют про страну, в которой убили время, и оно стало мстить: на часах всегда шесть и всегда время пить. Белый Заяц одет гэбэшником, на Соне стройотрядовка с надписью «Кулунда-72», а по телевизору показывают открытие Олимпиады-80. Константин Богомолов когда-то брался за «Алису в Стране чудес», подразумевая под страной СССР. Дело заладилось, когда он пошел обратным ходом: поставил «Заповедник», введя автобиографичной довлатовской ­прозе дозу кэрролловского абсурда. Довлатовские сюжеты и мотивы рифмуются с кэрролловскими, складываясь в головокружительно свободный театральный текст, который разыгрывают в сценографии мастера уплотненной застройки Ларисы Ломакиной. На мизерной сцене уместились квартира, хибара, крыша, с которой открывается панорама Ленинграда, и захолустное кафе, столики которого оказываются колесными парами, которые никуда не едут, потому что колея никуда не ведет. Самое захватывающее в спектакле — метаморфозы времени. Потерявший фамилию Борис такой-то и девушка Таня выбираются на крышу, куда выходит квартира знакомого художника, слово за слово — и вдруг время начинает пробуксовывать: писатель Рыба снова и снова несется к окну, чтобы покончить с собой, молодой Брежнев на огромном портрете старится на глазах и бродивший по крыше ангел с бумажными крыльями оборачивается дочкой Бориса и Татьяны. Десять лет жизни улеглись в десять сценических минут. Следующая сцена — уже развод. Борис едет на халтуру в Пушкинские Горы, и тут wonderland предстает во всем своем видовом разнообразии. Изнывающие без мужчин экскурсоводши, мужеподобная двуликая официантка, писатели и селяне, проговаривающиеся как кэрролловские персонажи и на равных пьющие — в красном углу установлен перегонный аппарат, и самогон течет белесой рекой. Между ними бродит призрак Пушкина, и этот призрак — единственное, в реаль­ности чего Борису такому-то не приходится сомневаться. Жена собралась в эми­грацию, и он уходит в запой, из которого выбирается на следующий день после ее отъезда. И тогда Белая Королева учит его жить в обратную сторону: он попы­тается догнать вчерашний день — судорожно крутит педали велосипеда, гребет на лодке по Неве, но выдыхается и сворачивается на сцене клубком, чтобы больше уже не шелохнуться. Из кэрролловского мира есть выход: нужно проснуться, из советского парка аттракционов выход прямо в смерть. Между тем страна, которой в «Табакерке» составили желчную эпитафию, продолжала жить и, в соответствии с законом Белой Королевы живя вперед, медленно проваливалась в прошлое. По этой причине сегодня с такой охотой играют в восьмидесятые. Эти спектакли выделяются не только тем, что актеры одеты с барахолки на плат­форме Марк. Герой восьмидесятых — умник, который пьет запоем, не согласен с положением вещей, во всем согласен с женой, но жить с ней все равно не может, и любит сво­их детей той же любовью, которой любят инопланетян; еще недавно казалось, что он застыл в своих восьмидесятых, как муха в янтаре. Сегодня он в разных своих обличьях — вампиловского Зилова, ивановского Служкина, поэта Рыжего — возвращается к жизни вместе с Олимпиадой, властью гэбэ, которая и сейчас «самая прогрессивная организация», и ощущением, описанным Довлатовым еще в 1983 году: «Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда».