Спектакль

Воспитание Риты

Пьесу Уилли Расселла «Воспитание Риты» в 1980-х годах с успехом ставили в ведущих лондонских театрах, а в 1983-м историю профессора словесности и бойкой парикмахерши экранизировал Льюис Гилберт — доработанный сценарий Расселла номинировался на «Оскар», а известные английские актеры Майкл Кейн и Джулия Уолтерс получили «Золотой глобус», так что можно уверенно заявлять, что история юной особы, которую не удовлетворяет свобода выбора между восьмью сортами пива, которая не верит телевизионщикам, призывающим зарабатывать больше денег и покупать новые шмотки, и потому ищет смысл жизни в изучении филологии, — эта история завоевала наиобщее признание. Полемика с философией потребления — вот что задело за живое Англию 80-х. И что спустя четверть века стало актуальным в России. Где теперь не просто хотят пить пиво, но выбирать хотя бы из восьми сортов. Московский режиссер, ученица Марка Захарова Анна Потапова нарыла пьесу в старом журнале: поскольку сюжет о воспитании юной леди соответствует формату ТЮЗа, не придерешься. В сценографии Марта Китаева главное место занимают высоченные книжные стеллажи, под стать хогвартским, — прибавьте к этому атрибутику приличного университетского кабинета: огромный старый глобус, череп бедного Йорика — и вот обстановка, где разворачивается действие, среда обитания профессора филологии (Николай Иванов), которого воротит от собственной работы, тупых студентов и герлфренд, торчащей на кулинарии; существование ученого скрашивают книжные полки, но лишь потому, что за томиками Диккенса и Элиота можно отыскать бутылку виски. Ради дополнительного заработка (плюс какое-то развлечение) скучающий профессор соглашается провести курс персональных лекций с одной из вольнослушательниц — не подозревая, что новая ученица потребует не формального отношения к обучению, но, страшно сказать, ответственности за воспитание личности. Иванов блестяще играет стареющего сноба, к которому после встречи со сногсшибательной непосредственностью вернулась способность удивляться. Рита в исполнении Елизаветы Прилепской — действующий вулкан на считаных квадратных метрах подмостков. Режиссер играет на стороне актрисы и наполняет мизансцены спектакля львиной долей эксцентрики: Прилепская штурмует стремянку, катает стулья, отрывает дверные ручки и ползает на четвереньках, держа книгу в зубах, — живое воплощение жадной до знаний и амбициозной юности; охотно верится в последующее чудесное преображение девушки-кокни в бойкую суфражистку, знающую толк в книгах и в какие театры ходить. В отличие от идиллической интерпретации «Пигмалиона» Шоу, впрочем, конец у Расселла не однозначен: хотя и присутствуют романтические намеки на продолжение, профессор поминает Франкенштейна, подозревая, что под видом my fair lady набил цитатами все-таки полное чучело.