Спектакль

Валентинов день

Это случилось еще в начале 70-х годов прошлого века. Ныне уважаемый мэтр, глава Центра драматургии и режиссуры в Москве, а тогда начинающий писатель Михаил Рощин, сочинил пьесу «Валентин и Валентина». В ней два юных создания сидели на скамеечке, держались за ручки, называли друг друга Валечкой и Алечкой, а однажды вопреки козням родителей даже провели вместе ночь. Только вот чем там все закончилось, так и осталось неизвестным. Тогда в моде были драмы-дискуссии с открытыми финалами.

А уже в наши дни, когда слово «дискуссия» ассоциируется только с предвыборными кампаниями, а от произведений искусства требуются четкие финалы в соответствии с законами жанра, современный молодой человек, актер Ваня Вырыпаев, встретил на театральном фестивале в Болгарии другого молодого человека, режиссера Васю Сенина, и сообщил ему, что написал продолжение «старой пьесы о главном» с названием «Валентинов день». В ней налицо все признаки жанра: козни несчастливой соперницы, разлука, встреча влюбленных через пятнадцать лет, и даже ружье, которое, как Чехов прописал, сначала висит на стене, а потом стреляет, и даже дважды. А также логичное завершение истории и, наконец, непостижимые, только в России возможные отношения двух женщин, любивших одного мужчину, — садомазохистские и душевные одновременно. Режиссеру Сенину текст понравился, и они вместе — Сенин и пьеса — оказались в Петербурге, в театре «Балтийский дом». В этой немудреной театральной истории открытыми остаются два вопроса. Первый: зачем Вырыпаеву понадобилась пьеса Рощина? Второй: почему из всех мелодрам Сенин выбрал именно вырыпаевскую?

За ответами пришлось карабкаться на четвертый этаж «Балтдома», в одну из репетиционных комнат. Уже на третьем этаже стали отчетливо слышны звуки арии Тореадора Бизе. В комнате обнаружились четыре актера и режиссер.

На дощатом помосте артист Валерий Соловьев сидит на гигантском чемодане, а к нему с решимостью во взгляде, достойной покорителя быков, направляется Ирина Кузнецова: «Валя! Валечка! Ты приехал? Ты меня узнаешь?» Первое, что бросается в глаза, это то, что Валя совсем не похож на «мальчика прошлого века», будто этот год он не в Сибири, как положено по пьесе, на заработках провел, а в кинозале, где учился брутальности у Марлона Брандо. Разлучница Катя, впрочем, все это время тоже явно не на хлебозаводе вкалывала: ножку на чемодан — раз, и тут же на коленку Валентину — прыг. А режиссер явно доволен своими придумками и работой актеров и от последних требует только, чтобы фразы и движения совпадали с ритмом музыки, а в результате получалось нечто вроде боевого танца. А Катя тем временем декламирует свое письмо: «Пускай весь наш советский народ занят полезными делами, а я, эгоистка такая, целыми днями думаю только о тебе. Я тебя люблю, Валя! И пусть весь мир подождет!» Есть такой современный художественный прием, очень популярный на Западе, — бриколаж. Это когда художественная картинка не рисуется с нуля, а создается из известных культурных блоков. Прием остроумный, только рискованный — всегда есть опасность, что швы не зарастут.

А затем начали репетировать эпизод, в котором Валентин и Катя встречают на улице Валентину (Регина Лялейките). 26-летний Василий Сенин разбирал эту ситуацию подробно, точно и по-современному безжалостно. В результате стало понятно не только то, что он не зря называется учеником Петра Фоменко, но и что те, кому нет и тридцати, на материале примитивной мелодрамы способны разыграть такой театр жестокости, что не только литературные шпильки вроде слогана из рекламы йогурта в любовном письме 70-х годов, но и режиссерский черный юмор (типа сломанной ноги вместо изувеченного стула) покажутся успокоительной пилюлей.

«Мне понравилось, что мой сверстник написал пьесу о любви как о войне — не о войне полов, а о войне между всеми людьми, которые в этой истории участвуют», — сказал режиссер после репетиции. «А не боитесь, что мелодрама перетянет?» — «Да как она перетянет, когда на сцене с самого начала две шестидесятилетние старушки, а все остальное — их воспоминания». Впрочем, гарантий, конечно, никто дать не может — ни насчет мелодрамы, ни насчет швов, ни насчет того, что театр в Петербурге заговорит, наконец, на языке будущего. Но шанс есть.