Среди осинок, которые в изобилии насажал на сцене художник Эмиль Капелюш, бредет пожилой человек в коротком блекло-коричневом плаще и серой шляпе — «униформе» мужчин предпенсионного возраста из советских 70-х. Спина с возрастом сгорбилась под грузом беспросветности. В руках — футляр для кларнета. Один мой знакомый отказался идти на эту премьеру, узнав, что спектакль поставлен по пьесе «Старший сын» Александра Вампилова: невозможно, мол, сегодня смотреть, как дурачат славного доверчивого старика. Знакомый, разумеется, имел в виду знаменитый фильм, где роль Андрея Григорьевича Сарафанова, добрейшего папашу, который служит в похоронном оркестре и в одиночку почти уже вырастил двух детей, сыграл Евгений Леонов. Когда двое нахалов, опоздавших на последнюю электричку, проникают в дом Сарафанова, объявив, что один из них — сарафановский внебрачный сын из Чернигова, на Леонова и впрямь нельзя смотреть без слез.

В спектакле режиссера Виктора Крамера Сарафанова играет Анатолий Равикович. Жиденькие седые волоски до плеч, торчащие из-под шляпы, мизантропический прищур и соответствующий ему несносный характер — все это гораздо больше подошло бы актеру для роли шекспировского Шейлока, того самого еврея, что всерьез требовал у добропорядочного христианина кусок его плоти, чем для роли страдательного провинциального идеалиста. Чудовищный характер этого Сарафанова проявляется с первых, буквально, шагов. В пьесе некий сосед участливо спрашивает Сарафанова, кого проводили в последний путь и какого возраста был покойник? Сарафанов, испуганно озираясь по сторонам (он скрывает от детей, что давно уволен из филармонии), отвечает. У Крамера голос соседа звучит откуда-то с колосников и в микрофон, будто бы герой разговаривает с самим Создателем. Это, впрочем, не заставляет ни пугаться, ни церемониться. На вопрос о возрасте покойника Сарафанов бросает злобное: «Ваших лет» (вместо «средних лет», прописанных пьесой).

Словом, Равикович на сцене — полная противоположность тому Равиковичу, которого знает вся страна: то есть Хоботову из «Покровских ворот». Но кажется, лучше, чем в спектакле Крамера, Равикович со времен «Покровских ворот» не играл. Сарафанов тоже, конечно, романтик, но далеко не наивный и совсем не беспомощный. Цинизма и желчи ему хватает с лихвой, чтобы оградить собственный дом, дочь и сына от того самого «темного леса», где живут по волчьим законам. Первоклассный музыкант из Сарафанова не вышел — помешала контузия, зато получился выдающийся актер-любитель. Ежедневно, вместо того чтобы довольствоваться жалким положением захолустного добряка, он разыгрывает, не выходя из дома, десятки благородных ролей. Делает он это откровеннейшим образом, только что на пьедестал не встает. Но от каждой фразы, произнесенной им по все правилам романтического театра начала XIX века, в носу начинает щипать. Поначалу необходимость сдерживать слезы злит, потом забавляет, потом заставляет восхищаться мастерством большого артиста: механизм надувательства налицо, а ты попадаешься в пятый и шестой раз, как полный идиот.

«Свидания в предместье» — бенефис Равиковича, поэтому он всегда в центре, но на эстрадное зрелище тем не менее спектакль не похож, поскольку детали работают не на артиста-юбиляра, а на сюжет. Все вещи в доме Сарафанова, благодаря изобретательности художника Капелюша, превращены в актеров и хозяину подыгрывают. Контрабас служит вешалкой, на его деку подвыпивший Сарафанов закидывает шляпу. Футляр из-под контрабаса используется как комод и как стол. Развороченное пианино — как сервант. Бельевые ящики под диваном — как бар. Узнав о появлении «старшего сына» от сына младшего — изрядно осовевшего Васеньки (реальному старшекласснику Александру Молочникову, к слову, очень неплохо для любителя удаются измененные состояния сознания: любовный психоз и похмельный синдром), Сарафанов — Равикович действует так. Сначала поливает кудри Васеньки водой из чайника — таким жестом, точно окропляет его живой водой. Потом подробно костюмируется: надевает манишку, бабочку и пиджак. Затем подходит, условно говоря, к двери, за которой притаились нежданные гости, и во весь голос принимается декламировать те биографические данные, которые претендент на роль старшего сына должен усвоить и обыграть. Иными словами, он готов признать сыном каждого, кто окажется ему достойным театральным партнером. Увы, из молодых актеров на сцене Театра комедии Равиковичу состязаться не с кем, состояние местной труппы вообще удручает. Внятный характер — упрямый, отцовский — получается только у Елены Мартыненко, играющей дочь Нину. Но режиссерски — по мизансценами и интонациям — сюжет простроен последовательно и четко. Он служит доказательством немудреной, но обнадеживающей идеи. Вряд ли у кого сегодня хватит запала быть благородным, как Дон Кихот, двадцать четыре часа в сутки и ежедневно, но искренне сыграть несколько благородных эпизодов в день уже достаточно, чтобы самому себе не казаться неудачником. Исполнители же эффектных, но сомнительных в моральном смысле ролей вроде роскошной блондинки Макарской (Ирина Мазуркевич) остаются в полном прогаре в прямом и переносном смысле: отвергнутый Васенька в итоге поджигает ее порочное жилище, где вместо двери — вешалка с платьями. И если прежде (в частности в упоминавшемся фильме с Леоновым) история Вампилова рассматривалась как вполне реалистичная, то в интерпретации Крамера она похожа на каноническую романтическую драму: с одной стороны, сложена не в пример реальности красиво и умно, с другой, добродетель торжествует над пороком без всякой натяжки по закону прихотливой художественной логики.