Новый спектакль Михаила Левитина по роману Юрия Коваля, во-первых, никакой не новый. Это один сплошной старый-престарый спектакль Михаила Левитина, только разобранный на микроэлементы и собранный по новой схеме. Собственно, это не грех: микроэлементы, из которых состоит любой спектакль, называются сценическим языком такого-то режиссера, и Михаил Левитин порой умеет высказаться своим густо перченным языком точно и сильно. Причина в другом: несмотря на то что Коваль Левитину почти что родственник (друг театра Юлий Ким был другом Коваля, а у друга тех друзей Петра Фоменко училась дочь Левитина Ольга — по ряду этих и прочих неизвестных мне причин спектакль посвящается Фоменко), — несмотря на это родство, надсадно-саркастическая манера Левитина ужасно не идет легкой смешливой прозе Юрия Коваля. Непонятно? Попробую объяснить на пальцах. Роман Коваля состоит из коротких, в разное время написанных глав про путешествие фрегата под названием «Лавр Георгиевич» в поисках острова Истины. На борту плывут лоцман Кацман, Чугайло, матрос Хренов и другие мужики. Руководит экспедицией уважаемый сэр Суер-Выер, а украшением компании служит закутанная в одеяло по уши мадам Френкель. Все они, за исключением мадам, прежде вполне могли быть и геологами, и сантехниками. Все года этак тридцать восьмого — тридцать девятого. Все, за исключением мадам Френкель, любят выпить. Море, само собой, житейское. Интонация повествования — веселая и слегка ироничная. Среди островов, к которым причаливает фрегат (остров Теплых Щенков, Нищих, остров Валерьян Борисычей или остров Посланных на…), встречается и остров Голых Женщин. Там в одном из эпизодов голая женщина моет в океанском прибое бутылки.

— Ну? — спросил капитан. — А эту кому?

— Только не мне, — заметил я. — Мы сюда наслаждаться приехали, а не посуду сдавать.

— Когда же это бутылки мешали наслаждениям? — резонно спросила дама, игриво полуобернувшись к нам. Этот ее внезапный полуоборот, океанская пена и блики портвейна на розовой коже внезапно пронзили меня, и я потянул уже руку, как вдруг старпом сказал:

— А мне эта баба так что вполне подходит. Милая, хозяйственная. Перемоем бутылки и сдавать понесем. А есть ли у вас, баба, хоть какие приемные пункты?

Теперь представьте себе, что все это произносится медленно, медленно, медленно. Печально, печально, печально. Добавьте к тому, что часть героев в спектакле худо-бедно похожа на людей, но те, что играют менее значительные роли, пищат, орут и безбожно кривляются. При этом и те и другие произносят свои реплики так многозначительно, будто им известно нечто очень и очень важное — нечто, что Коваль имел в виду, но умер, оборвав роман на полуслове, а настоящих, важных слов и не нашел. Да что они там, в «Эрмитаже», вообразили, что они самые умные? У меня, право, тоже слов нет.