Отрицательные отзывы о спектакле «Шага»

Рената Литвинова в платье, напоминающем птичье оперение, сидит на пеньке и нежнейшим из своих голосов читает по блокноту: «а уа бо уи». Женщина — скажем, обыкновенная женщина (Ксения Лаврова-Глинка) — объясняет обыкновенному мужчине (Игорь Хрипунов), что птица еще вчера говорила по-челове­чески, а сегодня ни с того ни с сего перешла на язык «шага». Вопрос: с какой стати?

Пьесу Маргерит Дюрас режиссер Мари-Луиз Бишофберже осенью предста­вила в проекте МХТ «Французский театр. Впервые по-русски». Из четырех пьес две остались в репертуаре МХТ — среди них «Шага», и мотив понятен: ­Литвинова, которая дивно смотрится что на пеньке, что в сигаретном дыме на фоне сетки-рабицы. Но раз уж поводом к этой красоте служит пьеса, скажем и о ней.

Дюрас принадлежала к тому послевоенному поколению французов, которое бунтовало против театра, после Второй мировой притворявшегося, будто ниче­го не произошло. Те же французы, которые в сороковые в сдавшемся Париже поедали хрустящие, только из печки, круассаны, в то время как немцы отправля­ли в печку людей, в пятидесятые как ни в чем не бывало играли смешные воде­вили и пьесы Расина о величии человеческого духа. Словами Адорно, после ­Аушвица культура превратилась в мусор, и в театре лучше других это чувство выразили абсурдисты в своих антипьесах. «Шагу» тоже можно отнести к аб­сурдизму — с той поправкой, что Дюрас писала ее не по следам свежего чувства (про круассаны и свое участие в «Сопротивлении» она писала в романе «Боль»), а сильно позже. И пьеса вышла такая головная, будто авторша писала ее после дискуссии с Леви-Строссом. Но вернемся к птице. Из французского она помнит только слово «кончено», им она отвечает на вопросы обыкновенной женщины про то, что ей, птице, дорого. «Ваша квартира? Ваша организация? Ваши приемы? Ваши знакомства? Ну а ваша страна? Наша Родина? Европа, в конце концов? Европа? А как же ценности? Отчий дом? Парфенон? А Эльзас? Ну а Лотарингия? Лотарингия? Собор Венецианской Богоматери? Газ и электричество?» По мысли Дюрас, раз все кончено, то и язык больше не имеет смысла. Болтающая по-птичьи героиня Литвиновой выглядит настоящей реалисткой рядом с парой обыкновенных людей, пытающихся понять, почему не получается до­нести до машины бензин в дырявой канистре. Объединяет их всех, оказывается, единственная вещь — животный страх. Как только в алогичных диалогах всплы­вает тема насилия, женщина-птица чует опасность и превращается в женщину-кошку. Литвинова откладывает в сторону блокнот и шипит, элегантно морща нос.