«Призраки Шекспира» – короткий, но очень емкий и ясный спектакль. Печальный, проникновенный, прекрасный. Признание в любви театру, в лице того, чье имя стало синонимом театра. Медитация на тему всего лишь одной сюжетной линии Гамлет-Офелия, рассказанной голосом ребенка, отчасти «своими словами», но приоткрывающая какие-то тайны жизни организма по имени Театр.
Темнота зала поначалу напоминает темноту кинотеатра, но потом натянутая посреди сцены простыня становится экраном театра теней – своего рода прото-кино. Зритель оказывается в предельно интимном пространстве сна – чужого или своего, увиденного чужими глазами. Это область призрачного бытия, не решившего еще, стоит ли покидать теплое, родное, материнское лоно тьмы.
Это не царство иллюзии – властной и могущественной богини, ослепляющей и пленяющей живущих своим узорным покрывалом. Это и не промежуток между сном и пробуждением, не то тонкое преддверие яви, в котором можно услышать весть, которой должен поверить спящий, чтобы, встав, все исполнить так, как ему было сказано. Здесь вообще нет никакого императива, никакой позитивной направленности на ожидаемый результат.
Призрачно само повторение, совершаемое и воскрешаемое в искусственной вечности театра, в которой вечно подъемлется из праха череп бедного Йорика, вечно тонет Офелия, гигантской кувшинкой плывя по темной воде, вечно произносит во вселенскую тьму свой монолог юноша-старик Гамлет, вечно суетятся деловитые могильщики по краям едва освещенной сцены.
Если это и промежуток – а это явно не самостоятельная область бытия, – то между сном со сновидениями и сном без сновидений. Задержка сновидящего перед погружением в еще более глубокий сон. Случайно выхваченные фонариком сонной фантазии субтильные монстры, населяющие эту область, вроде тарантула-черепа с торчащими фалангами пальцев из провала рта, служащими ему ножками, пугаются чужого взгляда и то удивленно замирают в луче, надеясь, что их примут за безжизненные маски, то вдруг скидывая оцепенение, взбегают на руки, плечи и лица могильщиков. Древним пещерным ужасом веет от этих химерических существ, как от изображений пирующих покойников на барельефах царских усыпальниц.
Хрупкая, эфемерная жизнь этих созданий бесконечно печальна и ранима. И это чувство ранимости, хрупкости бытия – то, что остается после спектакля.
Спасибо создателям этого спектакля-сна, А. Ледуховскому, актерам его театра и студентам.