Анджело, по-сегодняшнему рассуждая, -идеальный антикризисный менеджер: умный, безжалостный, с железной волей. Его герцог Вены оставил на троне вместо себя, чтобы навел порядок в государстве, которое король донельзя распустил. Анджело начал как надо — с закрытия публичных домов и смертного приговора юнцу, обрюхатившему до свадьбы девицу. Логика его неоспорима: «Многие грешить бы не посмели,/Когда бы первый сразу был казнен». Дальше к Анджело является монашка-просительница, сестра приговоренного, и — ход, впрочем, банальный — наместником овладевает страсть. «Мера за меру» — практически монодрама Анджело; с остальными персонажами все слишком очевидно.

Режиссер Василий Сенин, однако, нашел другого главного героя. И это не монашка Изабелла (хотя играет ее популярная Анна Ковальчук), и не искуснейший Владимир Матвеев в роли герцога. Это — Советский Союз времен стагнации. 70-е, самая модная в нынешнем театре эпоха, — эпоха детства ударной группы сегодняшних режиссеров. Сенин будет помоложе, и значительно, — но он привык держать нос по ветру. Поэтому вместо пролога звучит «Не думай о секундах свысока», сцену заполняют номенклатурщики и номенклатурщицы разных возрастов — и радио говорит как при Политбюро, и менты шныряют вокруг. Смысла в этом нет никакого. Спустя несколько сцен Анджело (Олег Федоров) появится в белом кимоно дзюдоиста — такой беспардонной конъюнктуры постыдился бы даже Кирилл Серебренников, -зато там, где без интерпретации обойтись невозможно, Сенин вдруг начинает хранить строгую верность букве; а действие тем временем обретает смысл клинического бреда. В оригинале герцог, покинув город, возвращается в него неузнанным — под видом монаха. Монах, пользуясь преимуществами сана, выведывает правду о наместнике везде, где только можно, проникая в камеры заключенных и даже во дворец. На сцене Театра Ленсовета вроде ровно то же: герцог, нарядившись в рясу, исповедует всех подряд, отпускает грехи, наставляет и благословляет — но вокруг по-прежнему менты, шлюхи и функционеры.

К счастью, еще прежде чем я стала представлять себе, как это — советский мент или политик, благоговеющий перед монахом, артист Матвеев заставил забыть и о «совке», и о режиссере Сенине и наблюдать только за его игрой: на значительных репликах он дает мастер-класс на тему «Как играть шекспировского титана», а среди балагана вспоминает о не менее демократичном, но более изящном искусстве водевиля. Что касается сцен, где Матвеев не занят, львиная доля времени и режиссерских сил тратится в них на обитателей борделей. Они много говорят, много и бесстыдно выгибаются под музыку и выводят на первый план идею: блуд — самое естественное дело, непобедимая потребность. Кто берется проводить эту идею к публике, добивается успеха — дешевого, но верного (как Станислав Никольский в роли завсегдатая борделя). Кто пытается победить балаган исключительно вдумчивым существованием, как Федоров и Ковальчук, — те достойны сочувствия.