Если вы любите или хотя бы хотите попытаться понять, что такое современный (постдраматический, постмодернистский) театр, то "Машина Мюллер" это маст си. Работ такого порядка сейчас в Москве нет.

Это тот редкий случай, когда театр действительно дарит новый опыт. Пытаться словесно описать этот опыт и сам спектакль – тяжело. Если вкратце, то это экзистенциальный театр, выражающий драму человеческого существования современным театральным языком. Есть Эрос, есть Танатос, секс и смерть, есть свобода и насилие, есть наши разнообразные трепыхания-движения-страдания на пути трансформаций между стартом и финишем, трагедия "обладать сознанием и не иметь возможности контролировать материю", переменчивое Бытие перед великим Nicht.

Это демонстрируют 18 обнаженных перформеров – телом и делом. Это рассказывают Богомолов, Спивакова и Горчилин – словом и игрой. Об этом – высоком и низком, красивом и пошлом – поет Артур Васильев. Эти хаос, бурление, взлеты и печальные концовки – в музыке и визуальных решениях. Сложный мультимедийный театр, направленный не на развлечение или назидательство, а, прежде всего, на передачу опыта / смыслов в разнообразных плоскостях.

Отдельная важная тема, за которую низкий поклон Серебренникову, хореографу Кулагину и самим перформерам, – легитимация тела, снятие табу с наготы. Искусство, безусловно, должно возвращать нас и само возвращаться к корням, снимая гнет и запреты, подавляющие естественное и прекрасное. Ведь мы таковы, священны, красивы и должны научиться принимать себя. И это принятие действительно начинает приходить даже за недолгие два часа спектакля, и в конце, когда героев насильно одевают, ощущаются подлинные боль и насилие над чистотой и свободой.

P.S. Если идете, но не чувствуете себя достаточно уверенно – вот некоторые способы подготовки:

Основная текстовая опора спектакля – небольшая "гениально-генитальная" пьеса Мюллера "Квартет" (текст легко найдете в поисковике). В ней играют, меняясь местами, себя и двух жертв своих порочных игр персонажи "Опасных связей" - Вальмон и маркиза Мертей. Так что можно еще пересмотреть классическую экранизацию "Опасных связей" Фрирза или просто освежить несложный сюжет.

Читать вторую пьесу, лежащую в основе спектакля, – "Гамлет-машина" – можно, но не поможет. Это абсолютно постмодернистский интертекстуальный коллаж, по которому написана куча разборов-анализов-интерпретаций, и наскоком его не взять. В спектакле все равно самые понятные куски, которые доступно проиллюстрированы, и их очень мало (из пьесы "Миссия" текста, кажется, не меньше, но про него даже не упоминают).

Полезно будет почитать интервью Серебреникова-Богомолова-Спиваковой здесь же в Афише:
"- Пьеса «Квартет» про секс — и вообще про тела.
- Скорее про бренность тела. Про то, что любое сближение двух тел конечно. Тогда как взаимопроникновение в мозг и в душу может быть бесконечным."
и письмо Серебренникова про освобождение тела на Снобе.

Тяжело, трудно для понимания, сюжет совсем не понятен тем, кто не ознакомился с произведением до спекталя. В общем, действо для избранных однозначно....

На этот спектакль стоит пойти уже ради того, чтобы открыть для себя в Константине Богомолове потрясающего актера. Сати Спивакова во время обсуждения спектакля очень точно назвала его "театральным животным". Его органика и впрямь отдает чем-то нечеловеческим, в лучшем смысле этого слова. От него не оторвать глаз, за ним захватывающе наблюдать каждую секунду его пребывания на сцене. Сама же Сати не производит подобного впечатления. Наряды в стиле "дарк-дисней" очень идут ее фактуре. Но чары действуют только пока она молчит. Во время ее монологов не покидает чувство неловкости и неуместности. То, что уважаемый обозреватель "Афиши" назвал "игрой в старый театр", мне показалось просто единственным, на что способна актриса, которая так любит в интервью упоминать о своем красном дипломе ГИТИСа.
В остальном спектакль практически безупречен, хоть иногда возникало ощущение "провисания" ритма и несклеенности отдельных мощных сцен, каждая из которых более цельна, чем все "полотно". Можно это считать частью замысла режиссера, можно считать недоделкой. Я склоняюсь ко второму. И все же к концу второго часа зрительское восхищение во мне одержало победу над замешательством и разочарованием (борьба шла на протяжении всего спектакля). Некоторые моменты оказались настолько перенасыщены смыслами, а образы настолько точны (например, одевание как изнасилование в финале), что к ним до сих пор хочется мысленно возвращаться.

Прежде всего имейте ввиду, спектакль идет без антракта и выбираться из середины зала в темноте будет довольно трудно. Главное ощущение от спектакля бесконечная скука, как на затянувшемся советском партийном собрании, ее не могут рассеять не голые мужики и бабы два с лишним часа довольно неуклюже пляшущие на сцене, ни ужимки госпожи Спиваковой и режиссера Богомолова (я даже задумался не приболел ли он) среди них, ни скверная по качеству видеопроекция с испытаниями ядерных бомб и демонстрациями протеста, ни унылые песни в микрофон безмерно накрашенного контртенора. Смотреть на все это очень тяжело. Если вы мне не верите, то хотя бы не покупайте билетов за 10 000 рублей, купите в дальний амфитеатр за 1000, ну а когда все же сходите на спектакле поставьте мне спасибо в рецензии, все таки какие никакие деньги вам спас. А время да, потеряете конечно, но люди его не ценят, хотя в общем то ничего кроме времени у них реального то в жизни нет

В самой популярной на сегодняшний день рецензии Афиши на этот спектакль написано "скука" и это именно то, из-за чего я ушла со спектакля часа через полтора. Иначе я рисковала вывихнуть челюсть.

Богомолов и Спивакова - не артисты, массовка - не танцовщики и не модели, в действии не за что уцепиться ни уму, ни взгляду. Поразительно, но ещё находятся люди, которых много обнажённых тел на сцене возмущает - это они уходят из зала в первые полчаса. Что ещё невероятнее, для кого-то в 21м веке это всё ещё кажется ужасно смелым творческим высказыванием, это они разбирают билеты по 8 тысяч и, фотографируясь на фоне рамки с названием спектакля, строчат в инстаграммы "на крутейшей #машинемюллер".

А я сидела, смотрела как женская часть обнажённой массовки отважно обливалась символизировавшим нечто смелое и творческое кисломолочным продуктом, зевала и думала: "Йогурт... надо б купить клубничного, давно не ела...".

Сильнейшие эмоции и мысли от просмотра: живой смех от исполнения диалога дамы и ее кавалера где-то ближе к середине представления, грустные мысли от осознания одиночества человека (особенно в песне на мотив Барто о ключе к пустой квартире), очередное "напоминание" про взрывную смесь женского и мужского начала в каждом хомо сапиенс, где-то "из-за угла" звучит гимн человеческой свободе, постоянно подвергающейся притеснениям... каждый найдет для себя смысл в этом удивительном, особенно для сегодняшней довольно "кондовой" Москвы, представлении. Не удивлюсь, если даже кто-то, несмотря на прочитанные рецензии, все равно пойдет на спектакль и потом будет долго писать гневные пасквили на развратный и излишне эпатажный или скучный и очень "искусственный" спектакль. Я же ставлю твердую пятерку с плюсом и безумно рад, что видел его.

В середине девяностых я (и ещё несколько известных мне энтузиастов) впервые вывели на отечественную сцену обнажённых актёров и создали театр, основанный на наготе. Тогда это казалось революционным. И, действительно, приходилось продираться через страхи – свои, актёров, организаторов и зрителей. И что-то симпатичное, пусть несколько наивное, тогда у нас получилось - на азарте, молодости и благодаря, надеюсь, хорошему вкусу.

За прошедшие десятилетия отношение к наготе – как в жизни, так и на сцене – осталось противоречивым. Легче внешние и внутренние запреты и страхи преодолевались в кино, сложнее – в живом общении, в театре. Я помню несколько – как отечественных, так и зарубежных – прорывов в этой области, но в основном режиссёры и актёры исхитрялись заменять наготу, даже там, где она была бы естественна и выразительна, полуприкрытостью, светом, ракурсами, словами и нетелесными образами. Страх наготы – телесной открытости и связанной с ней сексуальности - продолжал править бал, прикрываясь эстетическими, этическими, юмористическими, моральными и прочими способами защиты.

В «Машина Мюллер» Серебренникова в Гоголь центре я наконец-то увидел то, что вызвало моё уважение и восхищение: полностью обнажённые мужчины и женщины, ничем не прикрываясь, постоянно находясь на сцене, воздействуя на меня через свою наготу, становятся неотъемлемой частью общего действия. На выстроенном контрасте с искусственностью и машинообразностью говорящих и имитирующих секс одетых героев обнажённые тела создают жизнь и придают действию глубину и человечность. И в этом магический эффект, который соединяет нас с действием и делает театр живым.
Живые обнажённые тела превращают в музейные скульптуры и мебель, загоняют в барьеры отстойников, подавляют и унижают, превращают в искусственных моделей, бьют и уничтожают, а они снова оживают прорастают, перелезают через барьеры, прыгают и танцуют – как растения, как молодость, как жизнь.
Самая сильная сцена: актёров насильно одевают в финале спектакля, сквозь пение, крики, судорги, онемение, страдания и протест… Лишая их жизни, неповторимости и индивидуальности. Делая их как все. Превращая в нормальных людей - машины.

В спектакле немало и иного интересного: образы, диалоги, соединение визуального ряда, музыки и актёрского действия... Но хороших и интересных спектаклей немало. Этот – уникален, не похож на другие, так как он выводит через искусство наготы театр на новый уровень откровенности общения при высоком профессионализме исполнения.
И мне он особенно дорог, потому что я вижу, что наши давние эксперименты и поиски проросли уже в другое время, на других сценах, с другими исполнителями, на другом материале и уже на новом – более сложном и современном уровне.

Фантастической силы постановка Кирилла Серебренникова, которая просто обречена полярно разделить мнение зрителей. Из всего, что видел в Гоголь-центре (да и не только) от этого режиссера - а видел довольно многое - "Машина Мюллер", пожалуй, самое болезненное его "видение". К слову, несмотря на толпу обнаженных тел на сцене - эротика как таковая в спектакле отсутствует, а вот воспаленного сознания - предостаточно. Сати Спивакова - великолепна, Константин Богомолов - для меня лично стал настоящим откровением вечера. Ребята из "перфоманса" - совершенно самостоятельная, полноценная роль в спектакле, и выкладываются не на сто, а на все триста процентов. Без них "Машина Мюллер" функционировала бы, вероятно, совсем иначе.

Несколько параллельно развивающихся планов, взятых из разных текстов, хороши не только для клипизировавшегося сознания. Но и как ножи, которые, с каждым новым лепестком пёрселловского Music for a while, пусть и эксплуатируемого без меры, срезают под разными углами мысленные защиты более или менее бывалого зрителя, обнажая под действом ни много ни мало как саму трепещущую современность. Умудряясь быть одновременно и про тоталитарную политику, и про человека (пост-?)сексуального, это, говоря навскидку, самое острое, что, наверное, можно было сегодня сказать. И отдельное спасибо - за то, как увиденное примиряет с Богомоловым, которого это же какое облегчение смотреть не в демиурговых корчах, а на сцене самого.

Ну что я могу сказать. Два часа жизни отданы К. Серебренникову и его... перфомансу. Честно - подмывает назвать дерьмовейшим дерьмом и пожелать им в зал патруль казаков или каких-нибудь аналогичных "офицеров россии" - уж очень всё трэшово. Но когда охолонули первые эмоции, бесить стало чуть меньше. Ну бегают два часа по сцене абсолютно голые Аполлоны и Афродиты, ну идёт странная беседа двух героев в духе Шарло де Лакло и, хоть и отдаёт сумасшедшим домом, но в общем терпимо, ну поющий андрогин и живой оркестр ничего. Но вот эта вот вся постмодернистская и постапокалиптическая движуха по мотивам того самого Мюллера - ну чистый бред сумасшедшего. Ну и наконец - по сравнению с изощрённо издевавшимся над Евгением Онегиным в Вахтангова "режиссёром" Римасом простигосподи Туминасом, здесь хотя бы все честно: классику не обосрали (де Лакло не в счёт, ибо не впрямую).
В общем, "Скучно, девочки!" (С) Но если хочется прочувствовать современное театральное искусство - сходите. Только билеты по 10 тыс. не покупайте, чтобы потом не жалеть.
P.S. Но спортзал у чуваков конкретный: два часа так бегать - станешь тут Аполлоном.

Спектакль - ощущение. Ощущение настолько густое, что его хочется есть ложкой

Это что-то новое в московском театральном искусстве, и я считаю, что это лучшее из того что я видел в театре. Мои глаза уши и мозг получили огромное удовольствие, особенно порадовал настоящий небольшой оркестр в зале

Что интересно - это насколько быстро перестаешь замечать наготу, и в этом на мой взгляд и есть одна из идей режиссера. Автор пытается показать нам, что наша жизнь протекает в рамках не нами выбранного социального договора, общее подавляет частное, современное общество выстроено против индивидуальности

Из моих наблюдений спектакль, как правило, оставляет полярные впечатления, но лучше такое хоть раз увидеть, вы точно не останетесь равнодушным

Не понимаю восторженных отзывов об этом "действе" на сцене. Видимо с креативом совсем беда у режиссера, что по сцене скачет весь спектакль голозадая массовка.похоже идей других нет. Ужасный звук. Ужасный видеоряд. хорошо сыграл Богомолов и Сати. Контртенор неплох. Театром не поворачивается язык это назвать. Хрень полная. Жалко потраченных денег. Удивило как народ хлопал воодушевленно этому трешу. Скоро говно на сцене эти парни покажут , а народ хлопать будет. Пипл хавает. Для меня тема богомолова и серебряникова закрыта.

Смерть, нагота, бес полость, насилие, разврат, эпатаж, тонны ускользающего текста и опять смерть. Спасибо, что обнажились и раздели зрителя! Не Иран и слава богу!

15.06.2016, Москва, Гоголь центр, Машина Мюллер.
Сказать, что я мечтал попасть на этот спектакль - это ничего не сказать. Открытие нынешнего театрального сезона, спектакль Машина Мюллер поражает, потрясает до глубины души.
Крайности, доведённые до предела, призваны разрушить наше представление о мире и о своей собственной жизни.
Обнажённые и беззащитные тела перформеров (да, именно тела, они не воспринимаются людьми на сцене) перед лицом войны заставляют иначе взглянуть на человека как такового, в контексте его ничтожности, разменной монеты для тех, кто эту войну затевает.
Божественный контр-тенор и звуковое сопровождение спектакля (зал вибрирует в буквальном смысле слова) так воздействует на психику, что порой перехватывает дыхание и заставляет тебя дышать в такт с действом, происходящим на сцене.
Тот текст, которые произносят актёры (Сати Спивакова, Константин Богомолов и Александр Горчилин) исполнен такой желчи, крайней пошлости и разного вида богохульств, что его, быть может, не смог бы перенести неподготовленный зритель, но в контексте целого он звучит абсолютно органично.
"Истина откроется вам тогда, когда она ворвется в ваши спальни с ножами мясника", - провозглашают авторы спектакля, доказывая этой постановкой, что только страх смерти может по-настоящему объединить людей и сделать их свободными. Мы слишком рано сделали умозаключения о своей жизни и о мире вокруг. "Долой счастье подчинения" всему, что кажется таким естественным и неотделимым от нас.
"Да здравствуют ненависть, презрение, восстание, смерть", ибо только они могут заставить нас проснуться от внутренней спячки и начать жить.
#машинамюллер, #гогольцентр.

Постараюсь быть кратким и конкретным.
Постановка очень сильно опережает свое время, отражая нашу сущность в нестандартной интеритации.
Здесь все: отношение к жизни, к любви, к смерти, к браку, сексу и к своему телу.
Если вас пугают и отвлекают обноженные тела на фоне главного действия, то это всего лишь знак, что вам в жизни не хватает этой обнаженной красоты. Да, действитеотно, первые минут 5-10 рассматриваешь тела, но очень быстро приходит понимание, что сюжетная линия превалирует и эти танцующие тела не что иное, как отождествоение эмоций и переживаний актеров. Игра Богомолова и Спиваковой настолько гениальна, что если они на сцене, то ты не хочешь даже смотреть на танцоров.
Читая негативные отзывы других зрителей, честно, удивляюсь... нет ни единого сомнения в правильности своего выбора сходить на этот спектакль.

В сердце «Машины»: «Машина Мюллер» в Гоголь-Центре

«В спектакле присутствует полное фронтальное обнажение. Теперь вы об этом знаете, так что вас это не сможет оскорбить».
Спектакль Кирилла Серебренникова «Машина Мюллер» в Гоголь-Центре предваряет небольшая лекция драматурга Валерия Печейкина. О некоторых вещах, пожалуй, можно было и не предупреждать, судя по лицам собравшихся, все в курсе full frontal nudity и «переизбытка криминальной энергии», который, согласно известному высказыванию Хайнера Мюллера, обязательно должен быть в театре. А вот слова о монтажном типе письма, о концентрической структуре пульсирующих идей, аналогией которой могут служить волны на водной глади, о форме сновидения, о необходимости смотреть не глазами, а подсознанием, и о метафорах смерти стоит запомнить. Без этого знания вряд ли удастся пробиться к сердцу «Машины Мюллер», этого сложного сплава из нескольких текстов Хайнера Мюллера (пьесы «Квартет» и «Гамлет-машина»; рассказы «Сообщение о смерти» и «Описание картины», текст «Нашей последней работой было освобождение мертвецов», стихотворение «Без названия 1994» и отрывок из беседы Мюллера и Клуге). Сразу несколько сюжетных линий будут переносить зрителя то в «Музей любви» маркизы Мертей и Вальмонта, то на улицы разрываемого протестами и взрывами города, по которому мечется Гамлет, – единого сюжета не будет, и вас об этом предупреждали. При этом спектакль абсолютно цельный, и связь эротического «Квартета», который в своё время в ГДР приравняли к порнографии и запретили, злого, отчаянного, протестующего «Гамлета-машины» и пластических этюдов обнажённых перформеров всегда очевидна.

В начале спектакля сцена кажется перегруженной людьми и вещами: в правом углу больничная палата с парализованным пациентом, в центре – тяжёлое кресло, где в объятиях капельниц дремлет женщина, а хорошенькая сиделка читает ей что-то на французском, левый угол заняла виолончелистка, а позади всего этого – гримёрка, где андрогинный актёр наклеивает ресницы и примеряет парик. Тихая музыка, изящные люди в чёрных одеждах, карликовый шпиц на руках юноши – всё плавно, мирно, но в то же время тревожно: уже понятно, вот-вот на сцене появится главное действующее лицо. Это Смерть. С её приходом обнажается сцена, на заднике появляется проекция руин города, актёры медленно исчезают за кулисами, но, вопреки устоявшемуся мнению «смерть – конец всему», в спектакле «Машина Мюллер» с неё всё только начинается.
Смерть, секс, смех – вот три составляющие «Машины Мюллер», три противовеса, находящиеся в точном балансе. Чувственные, эротичные, на грани приличия (а часто и за ней), монологи маркизы Мертей и Вальмонта в исполнении Сати Спиваковой и Константина Богомолова уравновешиваются остроумными замечаниями и элементами гротеска, напоминающими о том, что изначально «Квартет» был задуман Мюллером как комедия. Смерть в этой линии тоже присутствует, но как угасание тела и ожидание встречи с гильотиной. Иную Смерть – яростную, огненную, – и иной смех – злой, истерический, приводит с собой Гамлет, Александр Горчилин.
«Театр всегда основывается на символической смерти» – гласит надпись на заднике сцены в начале спектакля. «Умереть может каждый. Идиот» – произносит Гамлет Александр Горчилин в последнем монологе, закольцовывая повествование и словно затягивая в единый узел все линии и слои. Именно Смерть запускает «Машину» и удерживает её составные части, мотор работает, колёса вращаются, механическое сердце бьётся.
Ещё одним узловым моментом спектакля становится единство, неразличимость и даже взаимозаменяемость мужского и женского: меняются ролями Сати Спивакова и Константин Богомолов, Гамлет превращается в Офелию, а чарующие голос и образы андрогинного Артура Васильева возводят всё это в абсолют.
Невозможно смотреть «Машину» отстранённо. Даже тот зритель, что пришёл за скандалом и «пиком непристойности», очень скоро попадает под этот спектакль, как под колёса грузовика, и за сексом, смехом и смертью начинает видеть обнажённое судорожно сокращающееся сердце «Машины». В этом есть что-то от той самой «медицины», о которой говорил Набоков, пытаясь перевести «Лолиту» на русский. Что же до пошлости – её вы здесь не найдёте. Обнажённые тела на сцене совершенны, но подчёркнуто асексуальны, как экспонаты в анатомическом театре, подчас их функция и вовсе сводится к элементам сценографии: трон маркизы Мертей, кушетка, на которой вальяжно возлежит Вальмонт. Безмолвная толпа, узники в клетках и газовой камере, отражения в зеркалах, фантазии Вальмонта и Мертей и страшная метафора травмирующей «подгонки» человека под нормы человеческого общества в финале – нагота в «Машине Мюллер» лишь средство, но никак не цель. Тело как средство, как объект, как полотно, как оболочка, внутри которой заключен ангел. Нагота второстепенна, гендер второстепенен, в объективе крупным планом хрупкость, уязвимость и недолговечность тела, насилие и обречённый протест. Предчувствие смерти – пусть маленькой, символической, театральной – но тяжёлой. Каждый сам палач и жертва, нож и рана, шея и петля, пленник самого себя – монолог Гамлета Александра Горчилина обнажает гораздо больше, чем может обнажить снятие одежды. И гораздо более откровенным, чем девятнадцать голых тел, выглядит момент, когда перформеры снимают чёрные балаклавы, обретая лица. Вот оно, истинное «полное фронтальное обнажение».
Этюды перформеров иногда созвучны тексту, иногда почти опровергают его, создавая зыбкое и тревожное состояние, пограничье сна и яви. Об этом зрителя тоже предупреждали заранее, говоря о форме сновидения, воспринимать которую нужно подсознанием, а не глазами. А уж как интерпретирует происходящее подсознание зрителя – предсказать невозможно. Итог в любом случае и для всех будет один – потрясение на грани шока, потрясение, которое хочется испытать снова.

Без претензии на знатока и великого театрала могу описать свои ощущения: когда выходишь со спектакля и не хочется ни говорить, ни фыркать, ни улыбаться.... Хочется молча пережёвывать работу. Да, именно работу: режиссёра, актеров, перформеров, музыкантов и людей силами которых был создан спектакль.
Постановки, в которых задействовано обнаженное тело всегда вызывают массу мнений (особенно в России). Тут тоже мнения разные: от полнейшего бреда и разврата до гениальной постановки.
Спектакль сложен, но понятен. Да, лучше подготовиться и хотя бы просмотреть "Опасные связи" с неподражаемой Глен Клоуз. В идеале ознакомиться с творчеством Хайнера Мюллера, чтобы понять все тонкости.

Кирилл Серебренников все таки мастер. Поднять в одном спектакле абсолютно разные темы: секса, любви, свободы, войны, одиночества; сделать в какой-то мере "эстетику отвратительного" стильной, современной и цепляющей - дорогого стоит.
Первые минуты неловкости быстро улетают. Происходящее на сцене начинаешь воспринимать как единый механизм. Убери хоть один элемент (замени актеров, музыку, тексты песен, убери проекции, эффекты и тд.) или добавь одежды перформерам машина будет повозкой.

Все сложилось. Нет только Черного и Белого. Театр должен порождать разные впечатление и эмоции, мысли... Из театра надо выходить слегка одурманенным. Иначе все зря. Ну а я , "протрезвевшая" на утро, могу только сказать: если бы я продала билеты и не пошла, то это было бы ошибкой.

P.S. Отдельный восторг - голос Артура Васильева и переложенное на музыку стихотворение А. Барто "В пустой квартире"! Cтремление к одиночеству, а по факту неумение в нем находиться - бич нашего времени.

Эпатажненько, друзья! Спектакль догоняет чуть позже, на третий день, примерно!

Не похожий ни на что спектакль.Хотя бы за это уже стоит посмотреть!

Мощь этого спектакля - это голая массовка!)) Все остальное,я видела.

Если это театральное искусство, то я против. Если это просто скандальный перфоманс, о котором должны говорить люди, то почему бы и нет. Кстати, я уже это делаю)))

Прежде всего хочу отметить, что сам мир Гоголь-центра – что-то совершенно особенное. Я бродила по зданию, читала надписи, прикасалась к фактурам. Всюду простые, близкие тебе люди, позитивные.

Перед спектаклем была своего рода мини-лекция. Я такого ещё не встречала нигде. Должна отметить, что она отлично подготовила меня, дала пищу для размышления и, как мне кажется, сильно повлияла на моё восприятие спектакля. Здорово, что так придумали.

А теперь о самой «Машине Мюллер».

Это невероятно.

Я была знала, что там будут обнажённые люди. Мне ещё раз об этом напомнили в лекции, но я всё равно не была готова. Сначала это шокирует. Но постепенно становится совсем по-другому.

Миллион мыслей, миллион ощущений. Это ни разу не пошло, не похабно. В этом нет секса – просто естественность и искренность. Те смыслы, которые я сумела уловить, прошли сквозь меня, тронули самые глубокие чувства. Бесконечно злободневно.

Самая сильная эмоция у меня – слёзы. Если я плачу, значит испытываю чувство максимально. Я смотрела очень внимательно, в конце я плакала. Столько было эмоций!

В этой постановке всё идеально. Декорации, актёры, музыка и восхитительный вокал, появляющийся ровно вовремя. Миллион иносказаний. Всё так точно собрано, так комплексно и органично.

Ничего меня не оскорбило. Я не увидела разжижения морали, порнографии. Это было невероятно. Так много моментов откликнулись во мне, я нашла поддержку своим мыслям о теле, о тактильности, о феминизме, культуре, власти, о том, как мало мы можем прикасаться друг к другу. Повлиял спектакль и на моё восприятие собственного тела.

«Машина Мюллер» дала мне самые сильные впечатления, какие я когда-либо испытывала, самые глубокие. Она перевернула во мне всё. До сих пор постоянно думаю. Сходила бы ещё и не раз.

Бесконечное спасибо, Гоголь-центр.

Гоголь-центр – театр с внятной концепцией, театр, задающий главные вопросы, ставящий их жестко и предельно откровенно. В этом я убедилась, попав на спектакль Кирилла Серебренникова «Машина Мюллер».
Где-то за полчаса до первого звонка драматург Гоголь-центра Валерий Печейкин проводит небольшое введение, в Хайнера Мюллера и в эстетику грядущего спектакля, слегка подготавливает зрителя, – а вдруг попадется случайный гость. Звучат принципиальные вещи: тело как метафора, «долой счастье подчинения», монтажный тип письма. И – особенности национальной оптики: тот недостаток слов «про это», который смутил еще Набокова, переводившего «Лолиту» на русский.
И правда, монтаж – важнейший прием спектакля.
Принцип фрагментарности и всепоглощающей иронии намекает и на родство «Машины Мюллер» с философией романтизма – а ведь немецкий романтизм был не только про двоемирие. Романтики были те еще ниспровергатели, и дух нео-романтизма присваивала себе не одна революция. Но только и романтизм здесь «не прокатывает», а революция оказывается не равна сама себе. И возникает самопоглощающий, вневременной сюжет о вечном: о теле, о разрушении и смерти, о том, возможна ли красота.
Обращаясь к текстам Мюллера, Серебренников очищает их от персонификации. Фрагменты «Гамлет-машины» перемешаны с дневниками и стихотворениями, создавая единую цепь монологов. Сохраняются имена и характеры лишь в «Квартете», где режиссер последовательно сохраняет предложенное драматургом распределение четырех ролей на двух актеров. Кажется, режиссеру более чем импонирует переселение драматических душ, так что Александр Горчилин в своих монологах оказывается и Гамлетом, и Офелией; и субъектом, и объектом любого действия.
Сочетание фрагментов разных текстов создает сложно устроенную смысловую структуру, многомерную и меняющую обличье в зависимости от точки зрения. Диалоги перемежаются монологами; пантомима танцем; видеовставка – пением; и не знаешь, что страшнее, и вместе с тем не можешь оторваться от сцены.
Монтируются культурные эпохи. Начало спектакля обращает к идеям декаданса. Молодежь в черном; один из юношей в юбке, в руках его маленькая собачка; музыканты и граммофон. Сати Спивакова – старуха в кресле, под капельницей; ей что-то читает хорошенькая полноватая горничная (Ольга Добрина); Константин Богомолов в полосатой пижаме лежит на больничной кровати, медсестра набирает шприц. Культура обветшала, но выход, как показывает режиссер, – не в эстетизации.
Потому что война, перечеркнувшая идеи модерна, так и не закончилась. Эта идея звучит в закадровом монологе от лица человека, входящего в полуразрушенный дом. Монохромная видеопроекция соответствует безвыходности текста, который сразу объединяет Эрос и Танатос, возводит их в градус всемирного закона.
Тем временем сцена пустеет (пустой она, по большому счету, и останется – идеальный фон, идеальный экран). Начинает определяться ритм постановки; для любителей подзаголовков будут и подзаголовки: «Музей», «Театр» и так далее. Выходит со своим дивным пением Артур Васильев. Его андрогинный образ провоцирует одну из главных тем спектакля: соотношение мужского и женского, в том числе и как эксплуатации и жертвенности.
Дальнейшее развитие телесно-визуального ряда спектакля (обнаженные тела; актеры, меняющиеся женскими и мужскими ролями) задает новые вопросы, резко ставит проблемы разумных оснований мира. Потому что ни секс, ни насилие, ни война, ни самоуничтожение не подходят к разуму и близко.
Если вершину треугольника текста спектакля составляет многоликий и трагический образ в исполнении Горчилина, то в его основании – персонажи Богомолова и Спиваковой. В их растленных диалогах с особой силой просвечивают вечные смыслы: «Какая мука жить и не быть божеством»; «Я хочу выпустить ангела, живущего в вас, в звездное одиночество». Точно так же, как обнаженные тела перформеров не являются сексуальным объектом, развращенные речи Вальмона и Мертей – вовсе не о сексе. Секс – лишь один из ликов этой вечной машины познания-насилия-поглощения: «всех не поимеешь, но стремиться надо».
И, как ни странно, именно здесь рождается ирония, смягчающая трагедию и помогающая зрителю эмоционально выжить. Константин Богомолов в роли мадам Турвель категорически, гомерически смешон, и элементы буффонады оттеняют серьезность общей темы, наглядно демонстрируя диалектику фарса и трагедии.
Несмотря на фрагментарность, спектакль очень цельный по мысли и по форме ее выражения. Обнаженные перформеры контрастируют с одетыми героями и вдруг, сразу, оказываются лишь физиологическим, асексуальным фоном действия. Голые тела вызывает ассоциации с куклами, с больницей, даже с концлагерем, но никак не с чувственностью (это отношение немного усложняется лишь с выходом Ольги Добриной, чье телесное участие в пластическом рисунке спектакля – отдельный сюжет).
Открытая, резкая форма здесь полностью оправдывается содержанием. Свое место в числе лучших драматургов мира Мюллер подтверждает точностью и принципиальной безысходностью поставленных вопросов. Революция? Без нее невозможно, но и она, по факту, циклична (а голые люди сгрудились за оградой, боясь черной дубинки): «Заря свободы – маска еще более ужасного рабства». Александр Горчилин, протагонист монологических текстов, озвучивает идею всеохватной субъектности, которая сводит на нет смысл любого конфликта: я плевок и плевательница, шея и петля, нож и рана. Изможденный Гамлет говорит о невыносимом бремени человечности: «Хочу быть машиной. Руками хватать ногами ходить не ведать боли не мыслить».
С Богом разобрался еще Ницше, с гуманизмом – XX век. И потому Мюллер страстно говорит о невозможности и безвыходности бытия, и указывает на язвы, и поднимает эти темы до уровня высокого обобщения, когда происходит катарсическое снятие. И понимаешь, что насильственны и развратны не те или иные законы общества, а само общество как таковое (как в сцене насилия-одевания). И твоя задача – кажется – быть чутким и прозревать насилие и манипуляцию; и если невозможно ее пересилить и преодолеть, то хотя бы не закрывать глаза.

МОЯ ЖИЗНЬ НЕ БУДЕТ ПРЕЖНЕЙ!!! ЭТО САМОЕ ЛУЧШЕЕ ЧТО Я ВИДЕЛА (пока что)