Рецензия Афиши
Все же оперным городом Петербург не назовешь, несмотря на гергиевский прорыв последних десятилетий. Казалось бы, событие из событий — Анна Нетребко возвращается на сцену после рождения сына и полугодового перерыва. И что же — разве город завешан афишами, как Нью-Йорк, в котором Нетребко поет десять дней спустя? С Анной в облаке белого газа, с обнаженными плечами и огромными безумными глазами и с надписью «You would be mad to miss it!» («Только безумец пропустит это!»)? И на поиск «Анна возвращается» в русском интернете выпадает только Курникова, а не интервью с певицей, как на сайте Метрополитен-оперы под заголовком, соответственно, «Anna’s Back!».
И все же перед нью-йоркской Лючией Анна Нетребко спела безумную ламмермурскую невесту в Мариинском. Под управлением, однако, не Гергиева, а американки Кери-Линн Уилсон. Все было как раньше. Прорисованные тонким пером вокальные линии; хрустальный тембр; виртуозные piano и pianissimо; аккуратные колоратуры; прицельные выстрелы в высокие ноты; с особым тщанием исполненная ария в сцене безумия — та, которую благодаря «Пятому элементу» знает теперь все человечество.
Анна была в ярко-красном. Потом в черном. Потом в белом. Белом, измазанном кровью. Она была страстной. Безумной. Пела по необходимости лежа и полулежа. Луч света на серо-черном фоне, которым служили все остальные участники постановки. И это, пожалуй, все, что можно сказать об идее этой самой постановки.
Как заметил один наблюдательный критик, от статьи, которая начинается словами «Иоганн Себастьян Бах родился в 1685 году в Эйзенахе», хорошего не жди. С постановкой «Лючии», где под увертюру по темной сцене цепочкой бродят люди в плащах и шляпах с суковатыми пастушьими палками и фонариками, та же история. От этой зомбированной массы визуально и аудиально удалось отлепиться только тенору Сергею Скороходову, несчастному любовнику Лючии; и только в его исполнении итальянские музыкальные страсти на невыносимо ходульные слова либретто наконец оживали.
Видно было, что Мариинка к спектаклю Шотландской национальной оперы (режиссер Джон Дойл, подвизающийся на Бродвее, художник Лиз Эшкрофт, художник по свету Уэйн Даудсвел) осталась совершенно холодна. Как Лючия к навязанному ей жениху. Неудивительно, что дело кончилось убийством. Потому что некачественно спетая и отыгранная опера Доницетти — это настоящая, неприкрашенная вампука, тем более что автор знаменитых опер-буффа даже на слова «окровавленный труп» мог сочинять в мажоре.
Нетребко улетела в Нью-Йорк. Красное и белое платья, колоратуры и безумие переходят Ольге Трифоновой, Оксане Шиловой и Жанне Домбровской.