Положительные отзывы о спектакле «Коварство и любовь»

Трагическая постановка Льва Додина про бесчеловечность власти,межполовое неравенство, чудесна.
Режиссер поставил пьесу жестко,но красиво и без лишних деталей реквизита.
Художник Боровский придумал интересный ход декораций - прочные столы, детали интерьера выносятся на сцену,пока требует сюжет. Остальные размышления в инстаграм @grinvey

Мне не удавалось попасть на спектакли МДТ Театра Европы года 3 подряд, ну, то есть, на них я не была никогда, так как на привозимые в рамках «Маски» спектакли невозможно было купить билеты, а если и были гастроли не в ее рамках, то я об этом не знала: тяжеловато отслеживать, что привозят в Москву самые разные театры, так как информация не очень тиражируема и разрозненна. Но сейчас почти случайно о гастролях МДТ я узнала, хотя до последнего не была уверена, что пойду – ценник очень кусался, но в какой-то момент самые дешевые билеты чуть подешевели и вошли в рамки разумного. Благодаря спектаклю «Коварство и любовь» я увидела на сцене, наверное, главного киноактера современности – Данилу Козловского, и это приятно. Хотя шла я, в первую очередь, на спектакль МДТ, и главный их актер в постановке стал, назовем это так, бонусом.

Стол, стул, девушка в белом платье читает книгу. Безмолвие. Вдруг к ней подлетает молодой человек, парочка начинает страстно целоваться и обниматься. Книга забыта. Безмолвие. Времени не существует. Звуков не существует. Только покой и безмолвное счастье. Они улыбаются друг другу, целуются, почти смеются, но не издают ни звука. Они где-то, не здесь. Их счастье любит тишину. Счастье разбивается, когда появляются слова. Совершенно не важно, кто их произносит, важно лишь то, что слова нарушают безмолвие любви. И вот уже пару обсуждают, пусть пара будто за стеклом, не слышит, не видит, а будущее ее уже предопределено. Они застывают, будто в картине «Поцелуй» Франческо Айеца – картина счастья перед расставанием и большим несчастьем. Как и у художника, эта любовь – чувственная и страстная. То есть человеческая, уязвимая.

Черные фигуры отца и его секретаря ткут нить судьбы черно-белого сына, рассуждая о будущем, выгодах, успехах, ничуть не заботясь о чувствах. Любви нет, она им не знакома. Ни отцовская, ни к женщине. Поэтому на сцене нет матери. Лишь отец, он же палач для собственного сына. Любовь сына – она не трогает, может, потому что слишком земная, или эта темная почти всемогущая фигура просто не верит в существование любви как таковой. Отец и сын, они говорят друг с другом с ложным пафосом, будто чужие люди, вынужденные заключать сделку, и лишь изредка сквозь саркастичную холодность сына прорывается страстная и нестабильная его натура.

А на сцене все равно ничего нет…Лишь столы и стулья, приносимые безмолвными чьими-то прислужниками. С явно видимым микрофоном в ухе, они так часто на сцене, и они исполняют чьи-то указания. А еще на заднем плане то ли крест, то ли подобие сооружения-виселицы, которое буквально светится, когда сцена погружается во мрак. Предзнаменование чего-то нехорошего. А еще на сцене есть единственный комедийный персонаж – леди Мильфорд – стареющая любовница некоего всемогущего герцога. Она и сама всемогущая…Возможно. Она ходит по этим столам при помощи этих прислужников, выделывая разные па, будто каждую минуту пытается удержать ускользающую молодость с ее гибкостью и легкостью. Вот только молодости уже почти нет, и она непременно потянет какую-нибудь мышцу, осознав это. Она ходит по столам, будучи, с одной стороны, над двором, обладая властью, но это лишь столы, и власть ее несколько фальшива. Она ходит не сама, ее носят на руках, и стоит ее отпустить – она упадет. Она тоже зависима.

А первый ее разговор – с Фердинандом (сыном) – тоже с ложным пафосом, как предыдущая беседа сына с отцом. То ли ложь, то ли правда, отец и сын слушают ее, сидя на разных сторонах сцены, за столами, не особо веря этой барышне в белом. В белом, но в белом будто нижнем белье, а не белом будто подвенечном платье. Она – женщина – перед мужчинами будто на трибуне, но говорит будто в пустоту. Один ее слушатель черный, другой – черно-белый. Стороны натуры, стороны души. Поэтому Фердинанд, только что страстно целовавший свой Луизу, готов целовать леди, уже одетый больше в черное, чем в белое. Целовать, но говорить о как бы любимой. А леди…Она в белом, вот только под белым платьем черные лосины, будто гнилая душа под маской овечки, которой она лишь хочет казаться. Логично, что эти лосины видно в этот момент: момент почти падения Фердинанда и такой простой слабости все познавшей леди.

А в незапятнанно белом позволено быть лишь Луизе. Лишь она в белом платье, которое не показывает черных лосин, ведь их нет. Она, видимо, здесь ангел. Она и, может, ее мать-старушка – почти бессловесное существо, тенью следующее за черно-белым мужем. У этого ангела есть характер, и она готова спорить и защищаться, например, в сцене импровизированного будто суда, когда по одну сторону Луиза, Фердинанд, ее родители, а судья – отец Фердинанда. Но зачем ее характер, если она все равно покорно следует своей судьбе, споря, кажется, просто из любви к спору. Она более других запутывается в уже плетущихся сами по себе сетях, не веря в даже шанс выбраться, отталкивая саму возможность. Луиза – ангел, от этого она более других склонна к крайностям, и пасть она готова чуть ли не ниже, чем все остальные.

От ложного пафоса речей героев, от картинной любви первой части спектакля почти все переходят в страстное отчаяние, и слезы – они застывают в глазах женщин, а безумие накрывает мужчин. Каждый очень увлечен собой и своими страданиями. В чем их трагедия? Они не слышат! Не слышат никого, кроме себя, не слышат – и не хотят слышать – друг друга. Спектакль явно содержит отсылки к Ромео и Джульетте, и вот уже еще живые Фердинанд и Луиза лежат на столах будто в склепе, и рядом нож. Только Ромео и Джульетта были жертвами абсурдно сложившихся обстоятельств, а герои «Коварства и любви» создают абсурд собственными руками. Они анти-Ромео и анти-Джульетта. Герои Шекспира хотят сбежать и спастись, а эти герои от спасения шарахаются как от чумы, будто страдания – их единственная цель, а вовсе не счастье.

Герои не слышат друг друга. Наверное, это главное, это – ключевое. Единственное их счастье было в безмолвии и тишине начала спектакля. Но стоило прозвучать словам, счастье рухнуло. Луиза не хочет слушать Фердинанда, а Фердинанд не хочет слушать Луизу, когда каждый из них – спасение для второго. Они действуют, по слепому убеждению, и, может, клянут судьбу, но создают ее сами. Финальные сцены – свечи будто в склепе, а потом – будто на мрачном средневековом пиршестве, и «лимонад». Он красный, будто кровь, и, конечно, ему суждено пролиться и испачкать и белизну скатертей, и одеяния героев.

Черное, белое, черно-белое. Женщины в белом, мужчины в черном. Тишина, прерываемая словами, лишь изредка – в комедийных сценах – тихая музыка. Все это – крайности. Тишина – крайность. Крик – крайность. И ничего, совсем ничего уравновешенного. Женщины и мужчины будто с разных планет. Их тянет друг к другу, но конкретно здесь они друг друга не слышат, не замечают. А просто слова, не выворачивающие душу наизнанку, не с надрывом, но спокойные, могли бы спасти. Но так здесь никто не говорит.

Данила Козловский проводит своего Фердинанда сложным путем, но только не к спасению, а к гибели. Он делает Фердинанда саркастичным и даже чуть самоуверенным в первой части спектакля, но даже в еще спокойной части сквозь маску презрения к чьим-то словам и чьему-то мнению прорывается отчаяние и страсть – те два чувства, которые поведут Фердинанда во второй части.

Козловский делает героя привлекательным и даже симпатичным вначале, даже с налетом легкомыслия, но дальше страстная и отчаянная борьба героя за свою цель превращается в наваждение, и, находящийся все время на взводе герой уже, скорее, пугает. Думаю, у Козловского-Фердинанда цель подменяет в какой-то момент любовь, а письмо Луизы – оно порождает сбой на пути к цели, и просыпается не столько ревность, сколько недовольство и личная оскорбленность. Цель у него – всего лишь чтобы все было так, как нужно ему. Как – не важно, но по его воле, в сущности, он жуткий эгоист. Финальный его жестокий выход, в некоторой мере, тоже достижение цели, просто потом происходит ее подмена, и слезы на его глазах – слезы разочарования, что все было зря.

Данила Козловский в спектакле и привлекательный, и отталкивающий, и здравомыслящий, и безумец, и любящий, и ненавидящий. Иногда по очереди, иногда – одновременно. В конечном счете, он играет сходящего с ума героя, чье спокойствие наводит ужас чуть ли не больше, чем взрывы гнева или страсти.

Екатерина Тарасова – Луиза. Девушка в белом платье, слабый ангел в этих сетях. Екатерина наделяет своего ангела сильным и дерзким характером, который каждую минуту пытается бороться с обстоятельствами, но это борьба ради борьбы, ведь Луиза каждую минуту подчиняется. Актриса играет любовь, но любовь странную, совсем не жертвенную, как можно было бы подумать, а какую-то…безнадежную. Будто Луиза сама себе вынесла приговор, и сама себя решила наказать. Страдание ради страдания, мученичество ради мученичества. Но это все равно самообман, глупость, ведь она не возвышенная, пусть и чистая, и любовь ее вполне земная и чувственная. Кажется, что девушка запутывается, с каждой минутой все сильнее, будто даже не в сети попала, а в зыбучие пески, она то борется, то сдается.

Екатерина-Луиза позволяет себя мучить, и пусть во второй части ее глаза будто воспаленные от слез, она этого мучения хочет. Она не жертвует собой ради любви, она непонятно что творит. Ей ее Фердинанд даже и не нужен. Может, ей надо в прошлое вернуться, в спасительную тишину? Как и ему… Они с Фердинандом будто впервые узнают друг друга и друг друга даже боятся, потому что полюбили не таких возлюбленных.

Этот ангел… она все равно эгоистично думает о себе, в первую очередь, как и он, и в этом плане их любовь – любовь незрелых подростков, чувство сильное, но, возможно, не очень настоящее. Данила Козловский и Екатерина Тарасова очень убедительны в первых страстных сценах, очень убедительны в любовном взаимодействии, и убедительными они остаются и во взаимодействии-противоборстве в финале, где оба, кажется, уже чуть не в себе. Оба переходят от любви к другому к любви к себе, к заботе о собственном, может, фальшивом чувстве, будь то вера в мученичество (у нее) или вера в цель и собственную волю (у него). А любовь как таковая пропадает, испаряется, ее нет, может, и не было.

Ксения Раппопорт играет единственную комедийную роль – леди Мильфорд. Она умудряется быть одновременно женственной и грубой, одновременно невинной и порочной. Она смешная, но мудрая. А еще…в ней будто давно умерли все чувства, в отличие от пары главных героев, в которых чувства только проснулись. Она их не ненавидит за их дерзость, но завидует им, что они чувствовать еще способны.

Ксения просто филигранно создает образ: вместо матери-наставницы перед нами, скорее, сторонняя наблюдательница, которой даже и не хочется вмешиваться в происходящее. Ее интонации, ее движения… В них столько иронии, юмора и, одновременно, усталости от этого мира. Актриса умудряется сыграть фальшивость героини, не позволяя фальши себе самой. Конечно, ее леди не может убедить никого и никогда, она играет, а ей подыгрывают. Эта роль почти не влияет на происходящее, но она дает разрядку повышающемуся напряжению спектакля, своей легкостью она сбивает излишнюю серьезность, и такая она необходима.

Игорь Иванов – человек в черном, президент фон Вальтер. Актер не играет дьявола, он играет человека, погрязшего в собственных интригах, оттого почти совсем потерявший светлое в своей натуре. Однако немного белого есть даже на нем, не поэтому ли он отпускает Фердинанда в конце?.. Я не упомянула бы эту роль и образ, если бы не неподражаемый бессловесный диалог с леди в ряде сцен, очень живая реакция на происходящее, что показывает президента не просто жестоким интриганом, но и тоже слабым перед кем-то человеком. Любви в нем нет, наверное, и человеческого почти ничего тоже. Кроме этой слабости и страха перед сильными мира сего.

Также заняты в постановке: Игорь Черневич (Вурм), Сергей Курышев (учитель музыки), Татьяна Шестакова (жена учителя).

Мне понравилось лаконичное оформление спектакля, где нет не просто ничего лишнего, а почти ничего нет: только столы, стулья, скатерти, свечи, а актеры все в черном и белом. Тем не менее, этого более чем достаточно, чтобы донести мысль и рассказать историю. Минимализм здесь не цель, но средство, более чем хорошо использованное в постановке. Такому искусству сделать классный спектакль минимумом средств нужно учиться. Мне понравились актерские работы, будь они чуть слабее, все рухнуло бы. Здесь есть пространство, где играть, но в то же время все удивительно на своем месте, и жесты, движения – значат. А еще спектакль совсем не затянут, он недолог, а я последнее время стала ценить такие постановки. Наверное, мне даже не с чем сравнить, где еще постановка была бы сопоставима по стилю. Мне однозначно понравилось.

«Коварство и любовь» в МДТ, так называемая «мещанская драма», поставлен как спектакль, кричащий о людском неравенстве. При чем, не столько о классовом, сколько о межполовом – неравенстве между мужчиной и женщиной, в котором мужской пол выглядит совсем не презентабельно.
Луиза (Боярская) - умница, красавица, в свои 16 – невероятно рассудительна. Да, она любит, всей душой, но изначально – эта любовь с примесью горечи. Луиза отлично понимает, что ей выпал не счастливый, а коварный, судьбоносный билет, которые не принесет счастья. Уж слишком много – «но»…. Елизавета Боярская играет мудрую женщину, уже пережившую душевную травму, которая стерла в характере признаки юности – веселость, легкость, приподнятое настроение. Увы, актриса, которая старше своей героини больше чем на 10 лет, не смогла отречься в роли от собственного жизненного опыта, не смогла перенестись в прекрасную пору первой юности, передать ее зрителям. Луиза-Боярская – это готовая жизненная трагедия, а не предвестник ее, она заранее, загодя знает, что все мужики сво…., поэтому не питает лишних иллюзий. Любит – да, но при этом постоянно ожидает удара.
Фердинанд (Козловский) – эдакий мальчик-мажор, которому просто хорошо и счастливо живется. Даниле Козловскому, напротив, удается передать молодой задор, силу, энергию, буйный темперамент своего героя – состояния, в полной мере совпадающие с состоянием самого актера. Он органичен в роли «получателя» удовольствия, жизнь по маслу – это не счастливый случай, а нормальный, естественный порядок вещей. Все у него есть и все для него – планета крутится в ту сторону, в которую он пожелает. Молод, красив, богат, с блестящим будущим – и в сердце играет любовь к прекрасной и чистой девушке. Да вот беда – «взрослые» дяди и тети – отец-Президент и умудренная жизнью Леди Мильфорд имеют на счет его будущего свои, коварные планы…
Хоть Фердинанд в меру способностей весь спектакль сопротивляется уготованному браку с Леди Мильфорд (иногда не особенно сильно – женщина ведь очень красивая, почему бы не обнять-поцеловать, удовольствие получить, если предлагают), зрителю совершенно ясно – не та он косточка, чтобы оказать сопротивление мощной силе, неотвратимо надвигающейся. Луиза прекрасна, чиста, невинyа, он любит ее, однако сознание, увы, некрепко, а порочная среда настолько развратила, что Фердинанд с какой-то невероятной легкостью, почти с мазохистским удовольствием готов поверить любым, самым черным сплетням о некогда боготворимой девушке. Луиза же, напротив, раз полюбив – верна и тверда до конца, но ее любовь – не любовь удовольствие, а любовь – жертва. Ради родителей, ради Фердинанда, ради жизни она претерпевает мучения и вынуждена делать серьезный, совсем не детский выбор. Любишь, взаимно – получи! – словно так обращается коварная судьба с Луизой. Если ты познала любовь - познай потери, познай тревоги, познай предательство. Луиза познает, но не ломается. Ее любовь терпит все – даже стакан с разведенным в лимонаде мышьяком из рук любимого для нее не повод разлюбить – а повод пожалеть, простить. Луиза-Боярская в этом спектакле – это образец твердости и смирения. Да, она умна, она красива, она любима – но чтобы «быть счастливой» в общепризнанном варианте надо прибегнуть к коварству – а это органически претит, это настолько инородно душе героини, что, увы, только смерть является логическим выходом из ситуации. Пара Луиза-Фердинанд в Додинском спектакле изначально не «монтируется» вместе, уж слишком мудра Она, и слишком легковесен Он. Да, это любовь, но любовь не как равенство, а любовь как забвение недостатков, как снисхождение к чужим (увы, именно мужским) слабостям. И жертвует всегда женщина.
В 21 веке, возможно, эта история приобрела бы иную окраску. И Луиза, и Фердинанд, и Леди Мильфорд нашли бы «подходящий» вариант. Но тем и ценна классика – она незыблема, чиста, она монолитна. И пусть высокие чувства, прекрасные душевные качества иногда уходят из нашей жизни, стираются под ворохом житейских компромиссов, нет, да и промелькнет звездочкой то самое, настоящее чувство, очищенное от примесей коварства и общественных условностей. Либо любовь, либо коварство, но никогда – вместе.

Спекталь Льва Додина интересен и динамичен - и сюжет, и режиссура, и хореография. Великолепно играет Ксения Раппопорт, Лиза Боярская на ее фоне выглядит бледно. Данила Козловский (Легенда 17) тоже хорош. Все, кроме Боярской играли на уровне. В целом, спектакль - хорош, но не супер.

Лучшее из того, что до сих смотрел в постановке Льва Додина. Очень лаконичный, очень точно продуманный спектакль. Актеры великолепны, финальный выход Ксении Раппопорт - минутен, но стоит отдельных оваций. Пожалуй, не совсем понял/оценил манеру игры Елизаветы Боярской, но не соглашусь с оценками про «монотонно читает текст роли». Это не так. В любом случае - к просмотру обязательно.

возвышающиеся, нависшие над сценой крестом ЛК - вросшие друг в друга -
слившиеся в то одно, о чём нежно и изысканно рассказывает эта постановка

голосами с противоречивыми интонациями, наплывающими волнами в монологах действующих лиц, где кажется только не слушающим их сердцам подвластно отличить ложь от настоящего,
игру от правды

едва уловимые нюансы, за которыми скрывается бесконечное пространство -
для постижения бездны первых чувств, многозначительности простых ответов
на таинственное молчание жизни

о нас, смеющихся, чтобы не разрыдаться - от неразрешимости парадокса природы человека - неразрывности, трагическом сплетении ангельского и демонического,
готовых задушить тебя в своих медвежьих объятьях

любви, не оставляющей и после спектакля, словно тебя несёт над землёй
невероятная лёгкость, окрыляющая и светлая

Коварство и нелюбовь.

Ты, меня любивший фальшью
Истины — и правдой лжи,
Ты, меня любивший — дальше
Некуда! — За рубежи!

Ты, меня любивший дольше
Времени. — Десницы взмах!
Ты меня не любишь больше:
Истина в пяти словах.

М.И.Цветаева.

В Петербурге не ходят на митинги, в Петербурге ходят в театр. Премьера этого сезона в МДТ - Театре Европы «Коварство и любовь» стала и громко озвученной гражданской позицией. В этом, очевидно, видится и основная ее задача. Пьеса Шиллера звучит в интерпретации Льва Додина современно и страшно. Провозглашаемые красивые тезисы власти о нравственных, религиозных, национальных интересах вступают в противоречие с реальными жертвами государственной машины.
Противостояние, заложенное в названии пьесы, разрешается у Л.Додина торжеством Коварства, торжеством высоких идей, прикрывающих низменные цели и бесчеловечные поступки. Гибель главных героев, Луизы и Фердинанда, становится финалом интриги, организованной Президентом, Леди Мильфорд и Вурмом, яркими представителями прагматичного алчного общества, где единственная ценность заключается в обладании властью и связанными с ней возможностями. Обладание властью – любой ценой – ценой чести, ценой жизни других людей. Как это похоже на современное нам общество – на наше общество.
Луиза (Е.Боярская), дочь учителя музыки Миллера (А.Завьялов), и Фердинанд (Д.Козловский), сын Президента, высокопоставленного чиновника при немецком герцоге, (И.Иванов), влюблены друг в друга. Президент же имеет собственное видение судьбы своего сына. Он считает выгодным женить его на любовнице герцога, леди Мильфорд (К.Раппопорт), тем самым оказать герцогу незабываемую услугу, так как последний готовится к династическому браку, и должен быть чист в лице общества. Убедить Фердинанда не удается ни соблазном выгод от такого шага, ни соблазном прелестей Леди Мильфорд. И для того, чтобы разрушить связь Фердинанда и Луизы, Вурм подсказывает незамысловатый ход – очернить девушку перед возлюбленным, предоставив ему неопровержимое доказательство ее измены – собственноручное любовное письмо к другому. Чтобы убедить ее написать это письмо – приходится задействовать административный ресурс – незаконно обвинить, арестовать родителей Луизы, сделав их тем самым заложниками. Но это для Президента не составляет никакого труда. Письмо написано, подброшено Фердинанду и он, как раненое животное, в слепой ярости, крушит все на своем пути – себя и Луизу, в дом которой он приходит с ядом и словами «Чума среди ангелов!».
Постановка Льва Додина отличается лаконичностью – не кипят страсти, лаконичен текст, претерпевший значительные сокращения, чтобы стать максимально емким и выразительным. Лаконичность способствует созданию эффекта универсальности истории – костюмы героев лишены исторических и национальных черт пьесы Шиллера – они вне времени и территории, но четко вписаны в смысловое пространство постановки. Нежное белое платье Луизы, Президент, жесткий во всем своем облике от резкого профиля до застегнутого стойки-воротника черного костюма, белое платье и черные леггинсы под ним Леди Мильфорд. Сценическое оформление, как текст и костюмы, отличает лаконичность и монохромность, нет ни многоцветных деталей, ни полутонов - только черное, белое и красное вино, расходящееся кровавым пятном на белой скатерти в финале пьесы. Стол вообще – практически единственное оформление сценического пространства, стол служит всем – за ним читает книгу Луиза, по нему пролетает Фердинанд, чтобы слиться в поцелуе с возлюбленной, на нем Леди Мильфорд предлагает себя Фердинанду как изысканное угощение. По этому же столу она, как фарфоровая кукла заученно исполняет механический танец, как только хозяин повернет ключик музыкальной шкатулки. В финале, этот стол накрыт для Торжества – белоснежные скатерти, белые тюльпаны в вазах и трепещущие свечи создают картинку прекрасную и одновременно ужасающую своей безжизненностью - внешнее белое служит Торжеству черных действий, мыслей, мотивов - торжеству Коварства, торжеству цели любыми средствами, подчеркнутое пафосной финальной речью Президента, звучащей над трупами двух влюбленных, один из которых его единственный сын.
Универсальность и лаконичность позволяют острее чувствовать актуальность, современность пьесы, для еще большего усиления этого эффекта, Лев Додин добавляет детали из нашего времени: микрофон, встроенный в воротник, по которому Президент металлическим голосом отдает указания слугам и руководит своей пьесой, сами слуги – беспрекословно и бездумно исполнительные, как агенты спецслужб. И получается выделенное жирным шрифтом заявление режиссера о том, что ничто не изменилось в мире – Коварство торжествует в угоду низменных интересов, прикрытое красивыми идеями.
Замечательная точная игра Игоря Иванова, Игоря Черневича делают постановку запоминающейся. А потрясающий цельный образ леди Мильфорд, последовательной в своей продажности и всегда играющей какую-то роль, созданный великолепной Ксенией Раппопорт - само воплощение коварства.
Но! Единство формы и содержания, созданное режиссером и труппой нарушается. Образы двух влюбленных, нежные и трепетные в начале пьесы, с середины пьесы разваливаются – Луиза то наивна, то проницательна; то хладнокровно готовится к самоубийству, то с ужасом думает о смерти. Фердинанд то красноречиво влюблен в Луизу, то ведется на обольщение Леди Мильфорд в сцене разыгранной прекрасно и с юмором, если брать ее отдельно от всей пьесы. Дальше, Фердинанд трясет Вурма, требуя ответа, но почему-то не слышит, как тот ему признается, что не обольщал Луизу; то поражает своей прямотой и искренностью - пылко отказывая отцу жениться на нелюбимой, то своим коварством и безжалостностью – тайком подсыпая яд любимой девушке.
Чтобы понять, откуда происходит диссонанс в образах молодых героев, мне пришлось перечитать Шиллера, забытого на полке со времени моих университетов и не полюбившегося тогда. Я увидела Леди Мильфорд, потрясенную встречей с Луизой, после которой она отрекается от своих связей, своего богатства и уходит в монастырь. Я увидела Президента и Вурма, раскаивающихся и принимающих наказание за содеянное. Я увидела Фердинанда, юнца, пылко отрицающего саму возможность коварства и предательства и самозабвенно предающего свою возлюбленную и саму любовь свою.
Шиллер строит взаимоисключающее отношение (как белое и небелое) – там, где властвует коварство, нет любви, а где есть любовь – коварство отступает. У Шиллера, в отличие от Льва Додина, Коварство проиграло – Президент не достиг своей цели, не добился влияния и могущества, к которым стремился. При всей своей опытности политикана, он не смог предположить, что его праведный сын поведет себя столь коварно и убьет свою возлюбленную за ее коварство. Коварство проиграло. Но не потому, что победила Любовь. Любовь только показалась. Любовь бы полноценно победила, если бы Фердинанд не усомнился в Луизе, или даже уверившись в ее измене, продолжал ее любить и благословлять, как Мечтатель из «Белых ночей». Все герои оказались отравлены коварством, потому что не было настоящей любви. Да и что могут знать о любви эти юнцы, которые 3 месяца как познакомились. Первая страсть, ноль мудрости и стойкости. Коварство у Шиллера – одна сторона медали, на другой – любовь.
Додин пытается строить невзаимоисключающее отношение (как белое и черное), и линия коварства выстроена с замечательной психологической точностью, а линия любви – не строится. Любви нет, потому что в показанном мире - нет любви. Вот в чем трагедия.
Чтобы показать их любовь, их надо было бы убить руками Вурма или Рока. Может, Даниле Козловскому не играть настоящую любовь (как он умеет это делать потрясающе, вспомним «Варшавскую мелодию» или «Жизнь и судьба» - вот где человеческие судьбы раздавлены государственной машиной), а показать игру в любовь. Фердинанд – не Ромео – принципиальное отличие. Шиллер не пересказал Ромео и Джульетту на бюргерский лад, он заложил другую проблематику – если бы Ромео и Джульетта не любили друг друга по-настоящему, не доверяли друг другу – получилось бы то, что мы увидели у Шиллера: несложная интрига уничтожила взаимоотношения «влюбленных» за один день. И Елизавете Боярской, если сможет, стоит играть не проницательность и стойкость, а полную наивность (читай чистоту), потерянность и юношеский максимализм.
Тогда будет правда образа и идеи - единство текста и интонаций, будет спектакль, потрясающий игрой прекрасных актеров, режиссерскими и сценическими находками. Цельный как вдох, как трагедия, трагедия нашего мира, где нет любви – но где она может быть.

Таня Ра