Половой период цивилизации позади. Детей получают сотнями способов. В прошлое уходит постмортальное копирование, настоящее — за ребебингом. Один только преподаватель университета профессор Тирс верит, что люди способны к совокуплению по взаимному влечению. Его лучший ученик Бенто Бончев въедливо изучает половую мораль древности, но в конце концов приходит к критике Тирсовой теории. «Любовь придумана для повышения рождественских продаж», — изрекает он перед студентами, заняв место Тирса. В его аудитории среди других студентов девушка Санди — она разделяет его убеждения, а однажды разделит с ним и постель.

В афише ЦДР, в последние пару сезонов служившего стартовой площадкой для самых молодых режиссеров, появились имена старейшин «новой драмы» — Максим Курочкин и Михаил Угаров. Комедия о любви, которая знает свое дело вне зависимости, верят в нее или не верят, — самая простая и ясная пьеса парадоксалиста Курочкина. Она сохранила все родовые признаки драматургии Курочкина: остроумие диалогов, выдающуюся фантазию и еще одно свойство — дистиллированную литературность. Казалось бы, это только на руку Угарову, манифестирующему «театр, в котором не играют». Он уже пару лет делает читки этой пьесы в своих многочисленных лабораториях, от Кирова до Киева, и эти скоростные сорокаминутные читки всегда были гарантированными хитами. В конце концов Угаров не только поставил пьесу, но и сам тряхнул стариной и, вспомнив о своей первой профессии, сыграл профессора Тирса. В заглавной роли в спектакле, как и прежде, в читках, он занял своего собственного последо­вателя Игоря Стама (в конце года актер дебютировал как режиссер в «Театр.doc» спектаклем «Кастинг»). Санди играет Александра Ребенок, Фрэнка и Эмму — пару реликтовых любовников, которые служат Тирсу главным аргументом в пользу его теории, — Арина Маракулина и Константин Гацалов. Чтобы актеры не наигрывали на последний ряд, Угаров приблизил к ним публику, построив в длинном зале Центра драматургии и режиссуры подиум и утроив посадочные зоны по обе стороны. Но Курочкин и щели не оставляет в своих пьесах, чтобы театр смог туда просочиться, и в «Бенто Бончеве» он, как всегда, на высоте. А Угаров дал слабину. Стоило появиться сцене — появилась мизансцена. По­явилась мизансцена — и актеры замедлили темп. Стоило им замедлить темп — и парадоксы зазвучали предсказуемо, а диалоги перестали быть такими смеш­ными. Впрочем, спектакль все равно на порядок интереснее почти всего, что идет в Москве. Нужно бежать на него не сомневаясь. Хотя бы для того, чтобы вынести свое мнение, кто тут победил: театр — Угарова или Курочкин — театр.