«Иванов» — первый чеховский спектакль экс-петербуржца Юрия Бутусова и вторая его постановка в МХТ после «Гамлета». Еще это первая совместная работа режиссера с художником Александром Боровским, который в отличие от постоян­ного бутусовского соавтора Александра Шишкина не допускает в сценографии ерничанья и иронической легкомысленности. Так что Бутусов — режиссер трагикомического склада, любитель пошутить ровно в том месте, где никому не приходило в голо­ву, — добровольно оказался в пространстве серьезном, экзистенциальном.

Вся мхатовская сцена уставлена сруб­ленными пеньками и корягами. Слева — благородные остатки высокой решетки сада, справа — огромный стог, но не из сена, как у ­Боровско­го-старшего в додинском «Дяде Ване», а из жесткого хворос­та. Враждебная по отношению к человеку среда ­ста­новится смыслообразующей: дамы цепляются за сучья длинными подолами, мужчины спотыкаются о пеньки, а в финале издерганный жизнью Иванов (Андрей Смоляков) стаскивает тяжеленные срубы к стогу.

Еще одно принципиальное «неудобство», придуманное Бутусовым, заключается в том, что пьесу Чехова у него играют ровно наоборот — от финала, в котором Сарры уже нет в живых, а Иванов стреляется, к началу, где Сарра впервые застает мужа с Сашенькой. Впрочем, мелодраматический нарратив Бутусову не принципиален. Нет в его спектакле и привычного скукообразного изображения того, как «люди пьют, носят пиджаки, а в это время рушатся их жизни». Сценическое вре­мя «Иванова» строится под влиянием невидимой центробежной силы, отбрасывающей к порогам разрушенной усадьбы ярких несчастных ­людей — вечно пьяного Шабельского (Сергей Сосновский), эксцентричного и трогательного Лебедева (Игорь Золотовицкий), горькой Сарры (Наталья ­Рогожкина), взвинченного картежника Косых (Игорь Хрипунов), то есть «группу лиц без центра» — по формуле Мейерхольда, предложившего именно так подходить к пьесам Чехова.

К финалу (а по Чехову — к началу) логика Бутусова, развернувшего пружину действия, а не свернувшего ее, обре­тает неумолимую убедительность. Еще жива красавица Сарра, поддразнивающая врача Львова громким кашлем, еще не разрушена жизнь Саши, влюбленной в Иванова (Андрей Смоляков замечатель­но сыграл человека, не способного жить ни для себя, ни для других). Но вот сам Иванов уже несколько раз с театральным треском стрелялся, падал за решеткой ­сада и послушно, как зомби, оживал, материализуя таким образом постоянное стремление героя самому уйти из ада и не мучить остальных. Стойкую ностальгию (а ведь все было так неплохо!) внутренний ад Иванова отменяет напрочь: плохо было всегда.

Выпущенный в чеховский год «Иванов», с одной стороны, демонстрирует жизнеспособность этих текстов — ставь хоть с конца, хоть с начала, все выдерживают. А с другой — в контексте современных европейских опытов по деконструкции Чехова, он все-таки кажется архаичным. Глядя на пьющую из чашки с блюдцем бойкую вдову Бабакину (Елена Панова), невольно вспоминаешь показанную накану­не «Чайку» финна Кристиана Смедса, с рокерским задором поиздевавшегося над психологическим театром. Спектакль Бутусова, несмотря на попытку вскрыть пьесу новым ключом, все равно принадлежит веку ушедшему — и мучения Иванова, физически не способного находиться дома, рядом с надоевшей женой, невольно ­переда­ются зрителю. Не в том толь­ко смысле, что жизнь невыносима, но и в том, что театру тоже нужны новые формы. Как завещал К.Треплев.