Спектакль

Иов

Роман Йозефа Рота «Иов» ветхозаветную историю о несчастном праведнике, пострадавшем от спора Бога и Сатаны, не пересказывает, а только цитирует. Сюжет сего произведения, поставленного в виде двухчасового спектакля Йоханом Симонсом, не пронизан унаследованным от язычества духом неумолимого рока, в пучине которого человек – беспомощная щепка. Напротив, его можно было бы назвать наивной сказкой, построенной по избитой схеме, если бы не почти детективная непредсказуемость: с самого начала мы не сомневаемся, что чудо произойдёт, но почти до самого конца не знаем, кто здесь – «современный Иов». Первым на сцене появляется сын учителя из русского местечка Цухнова – Менухим (Сильвана Крапаш). Юноша красив, хорошо одет, вот только ходить и говорить не может и периодически страдает эпилептическими припадками. Братья хотят его убить, мать – мечтает вылечить, а отец, правоверный еврей Мендель (Андрэ Юнг), не желает предпринимать ничего, полагаясь на волю Божию. Идут годы, братья покидают дом: Иона уходит на царскую службу в армию, Шемарья дезертирует за границу, обосновывается в штатах и превращается в преуспевающего бизнесмена Сэма. Когда Мендель застукал дочь Мирьям с казаком, семья решает переехать в Америку, бросив больного Менухима на произвол судьбы. Но обрести счастье не получилось: Сэм отправился на войну защищать своё Отечество – США – и погиб, Иона пропал без вести, мать умерла, Мирьям сошла с ума. Мендель остался в одиночестве; пассивный, безвольный, он в последнюю очередь из всех персонажей начинает вызывать сочувствие, и не столько потому, что потерял всё, что имел, сколько потому, что не забыл о Менухиме, о покойной жене, о родном Цухнове и привычном, естественном для него быте. Позже всего он теряет веру и поднимает маленький личный бунт-забастовку, отказываясь от молитв, постов, богохульствуя, зато обретая цель – вернуться в Цухнов и там умереть. Если, по ветхозаветной традиции, очеловечивать Бога как «внесценического персонажа», он предстаёт здесь не суровым ревнителем, требующим беспрекословного исполнения всех правил, канонов и запретов, а радетелем за свободу личности по принципу «на Бога надейся, а сам не плошай». Чтобы Мендель наконец понял, что рабские покорность и смирение не приносят благих результатов, пришлось неоднократно «намекнуть» с поистине божественным размахом, а когда осознание свершилось, наградить не менее щедро. Излечившийся Менухим, ставший знаменитым композитором и дирижёром, автором любимой музыкальной композиции Менделя, нашёл своего отца и ввёл в свою семью, заново подарив смысл жизни – невестку и внуков. Воссоединение Менделя с сыном до крайности мелодраматично – в день Пасхи, с трогательным узнаванием и вспоминанием, всепрощением и заботой, но трагизма предшествующих событий такой хэппи-энд не снимает. Он выполняет примиряющую функцию, напоминая, что лишения – такая же неотъемлемая часть любого чуда, как и приобретения: всё познаётся в сравнении, значит, чем глубже горе, тем полнее и радостнее воспринимается счастье. Как бы выразился Сомерсет Моэм, life is full of compensations. Получившаяся притча, весьма популярный в современном театре жанр, нуждалась в максимальной условности и отстранённости, дабы избежать навязчивого морализаторства, однобокости и скучного серьёза, но и убить философское содержание нарочитой театральностью было бы недопустимо. И немецкий режиссёр пошёл практически тем же путём, что и на предыдущем фестивальном спектакле – режиссёр абхазский: раздал половине актёров по нескольку ролей, в некоторых местах игру заменил рассказом от первого или третьего лица, позволил большинству монологов и множеству реплик звучать в зал, по-брехтовски, как с трибуны. Пластика, мимика, жесты – всё демонстрирует представление, а не переживание, при этом не разрушая тонкой атмосферы, словно позволяющей увидеть крестьянские избы русской глубинки и огни большого города, почувствовать запах леса и раскалённого асфальта. И декорации всячески избегают реализма – всё действие происходит вокруг и внутри карусели, на окружности которой претенциозно написаны слова Birth, Love и Death. Когда речь идёт о Цухнове, перегородка, разделяющая пространство карусели пополам, обращена к зрителю своей картонной, обитой деревянными планками стороной. Вращаясь и сверкая разноцветными лампочками, карусель поворачивается противоположной частью – там стеной служит зеркальный американский флаг, обозначая Нью-Йорк. Шторки из сшитых между собой отрезов пёстрых тканей и белые пластиковые стулья вместо мебели делают карусель похожей на бродячий цирк-шапито, в котором злополучное семейство Зингер путешествует по миру, нигде не находя постоянного пристанища. Цикличность движения карусели – и знакомая «потерянному поколению» быстрота перехода от падения к возвышению и обратно, и напоминание о том, что вся наша жизнь – цирк. Арена распределяет роли более жёстко, нежели театр: уроды и силачи, бравые кавалеристы и распутные девицы получают свою долю аплодисментов, а если ты станешь проливать на манеж слишком много слёз, рискуешь оказаться клоуном.

27.10.2010
Комментировать рецензию

Минималистский спектакль с 7 актерами. В центре сцены крутящаяся платформа с виду похожая на цирк-шапито, разделенная надвое символической перегородкой, и несколько пластиковых стульев. Одежда столь же условна.

Действия немного, спектакль держится на тексте и на мимике лиц. Диалоги не особо выразительны, но их уравновешивают отличные монологи, особенно старика Менделя.

Актеры играют на совесть, образы и атмосфера очень правдоподобны.

Из отрицательных черт, то ли текста самого Й. Рота, то ли его интерпретации режиссером, отмечу перенасыщенность неприятного, почти уродливого эротизма, который болезненно переживают, как молодые, так и старики.

Как размышление о России спектакль грустный. Хотя в неоднократно повторяемой реплике "Россия – страна печали, Америка – страна свободы", вторая часть оказывается тоже иллюзией.